Иллюзорный остаток

 

Иллюзорный остаток.

 

«Надо же, совершенно не испытываю тяги к оружию. Во всяком случае, ничего патологи­ческого». Мать смотрела непонимающе: «А почему ты должен испытывать тягу?» — «Ну как же? Ты сама рассказывала». — «Что я рассказывала?» — «Во мне тогда было шестьдесят сантиметров роста и полпуда весу. Помнишь, чтобы покормить меня, ты забира­лась в оружейный шкаф». Мать рассмеялась: «По­мню, как не помнить. Жили тесно. Казарма, солдаты, поневоле спрячешься. Тогда прятались. Не то, что сейчас». «Я и говорю — кругом предметы настоящей мужской работы: автоматы, карабины, гранаты». «Да какое там, — мать рассмеялась опять, — шкаф пустой был». «Да? — я почесал затылок. — Все равно когда-то они там стояли и потом — запах ружейного масла. Нет, нет, должен был впитать с молоком матери. А почему-то не впитал».

Я отошел к окну. На площади, вытянув руку, сто­ял высокий человек. Из камня. Рука длиннее, чем нужно. Дабы подчеркнуть важность пути, направле­ние которого указывала рука. Теперь выяснилось: это был памятник. Просто памятник, а не указатель. За исполинской фигурой открывалась набережная, за ней — река. Высокий противоположный берег. Слева белеют строгие здания монастыря.

Я вернулся к столу. Мать пила чай. Я сел: «Не знаю, утром вспомнился кусочек детства. Будто увидел. Про­крутилось в голове, как в кино. Отец застегивает пуго­вицу у горла. Оправляет ремень с кобурой. Вытаскивает пистолет. Чем-то щелкает. Я в это время лежу за поро­гом, подглядываю. Играю в шпионов. Прячусь от отца. Отец выходит, поправляет на ходу фуражку. Потом как по волшебству переношусь в казарму. Солдаты моют пол. Я мешаюсь под ногами. Со мной обходятся терпели­во: все-таки сын начальника. И тут же вижу себя в ка­ком-то корыте. Корыто волоком тащится по земле. Оно привязано к сизому дыму. В корыте полно народу. Жирная, хлюпающая глина по краям корыта». «Да ты все спутал».

— «Нет, подожди, сейчас. Мы скользим в корыте по жидкой грязи. Это я хорошо помню. Я реву. Вокруг ме­ня черный колючий вихрь. Я в черном облаке. Лицо го­рит от боли. Мне жутко и страшно». «Да это комары», — удивляется мать моему виденью. Я поднимаю палец, боясь сбиться: «Погоди, погоди, я помню. Навстречу по дороге шла высоченная баба, у нее не было головы. Вместо — на плечах стоял белый самовар. А за спиной — метла. На нее набросились, сняли с нее самовар, он смялся, а у бабы образовалась голова с черной бородой. Самовар надели мне на голову. Я стал задыхаться и за­орал во все горло от ужаса». «Господи! — воскликнула мать. — Чего ты напридумывал. Это мужик ехал на ло­шади. Бесконвойник. За спиной у него был карабин. А на голове накомарник из белой марли. Его остановили, сняли накомарник, надели на тебя. А ты — орать. Ты был кроха совсем — ничего не смыслил». «Да как же, я все помню!» — «Ничего себе, помнит он! Ты все сме­шал. Из разных мест. Корыто действительно было. Так мы добирались до места в тайге, где лагерь располагал­ся. Отец был туда назначен начальником колонии. Вес­ной и осенью ни на чем не проехать. Большое металли­ческое корыто привязывалось к трактору. В корыте — скамейки, человек пятнадцать помещалось. Ехали ча­сов пять. Взрослые едва выдерживали, где уж детям». «Потом, смотри, это мне все сегодня утром припомни­лось. После корыта опять казарма, где полы моют сол­даты. Голые руки по локоть. Палки с темными тряпка­ми. Потом вдруг страшный шум. Барабанная дробь. Беготня. Солдаты раскатывают рукава. Бегут к зеленому ящику. Достают ружья. Сверкают клинки. Я бегу за ни­ми, пытаюсь схватить ружье. Мне не дают. Я ругаюсь на это чрезвычайно. Все выбегают на улицу. Бегут к воро­там. Ворота открываются. Справа и слева от ворот за­бор — аж до самого неба. Я хватаю палку — это мое ру­жье — и бегу за всеми к зеленым воротам. Тут у меня с ноги соскакивает тапка. Я останавливаюсь, роюсь кру­гом, ищу — не нахожу. Думаю: фиг с ней! Бегу в одной тапке, помню, как шелковая пыль просачивается меж пальцев. Натыкаюсь на закрытые ворота. Закрыл их солдат. Я набрасываюсь на него, требую открыть, про­пустить меня. Угрожаю. Сержусь. Наставляю на него палку. Ничего не помогает. Он непреклонен. Потом тут же вижу отца. Его, поддерживая, ведут солдаты. Одеж­да свисает белыми клочьями, лицо в крови, фуражки нет. Вот что я помню». «Ты смотри, — мать поднимает брови, — не думала, что ты помнишь. Бунт у нас слу­чился в колонии. Одного вора в законе приказано бы­ло в изолятор за провинности поместить. А зэки давай его прятать. Ну, отец и отправился на зону. Стал разби­раться. Там на них напала целая группа! Даже пистолет не успел вытащить. С ним было двое всего. Отбивались, да силы неравные. Часовой с вышки увидел, дал оче­редь. Охранную роту подняли по тревоге. А ты, значит, за ними увязался?!» — «Ну как же, на помощь батяне спешил». Я посмотрел ей в глаза: «Сильно их побили?» Мать сжала руки: «Да, серьезно. Если бы не подоспели солдаты, бог знает, что было бы».

Я отошел к окну. По реке против течения плыл се­рый буксир. Я спросил, не поворачиваясь: «А нако­марник, значит, просто отобрали у мужика?» Мать вздохнула: «Время было такое».

 Иллюзорный остаток По словам Финогеева 

Над линией Рождения обладателя (рис. 3—4, жел­тый) наблюдается большое прямоугольное образова­ние (рис. 4, красный).

Первые детские годы прошли в некотором смысле с ограничением свободы.

Ребе­нок жил в глухих местах при лагерях, поскольку отец назначался их начальником.

Линия матери проходит сквозь прямоугольную фигуру (рис. 4, синий).

Фуга

Фуга.

 

«Я энергично удалялась от квартиры, где меня покупали. Когда я покидала ее, первым чувством была радость. Я понимала почему: радость освобожде­ния. Я наконец-то могла сказать нет. Радость таяла. Те­перь вместо нее выплывала мысль: меня покупали. Хоте­ли купить. Холодало. Вокруг в свете фонарей мерцал снег — мелкие аккуратные звездочки. Снег не падал ниотку­да, а будто выделялся из ничего и оставался висеть в воз­духе. Свет высекал из снежинок желтое, голубое, синее пламя. Казалось, я иду сквозь россыпи драгоценных кам­ней. В памяти возникло его лицо. Он торжественно от­крывал коробочки с камнями, кольцами, золотом. Рядом сидела его мать. Она счастливо улыбалась: все это будет твоим, если станешь его женой. На их лицах не было мысли, что это покупка. Мысль не поступила в сознание. Была гордость: вот что у нас есть! Вот какие мы! Впро­чем, можно предположить другое. Мысль «все покупает­ся» была естественной для их типа. Им думалось — нет, не думалось, — они знали: все такие. Потому ни тени смущения, ни напряженности. Полная уверенность в от­вете. Отказ невозможен. Никто не отказывается от тако­го. Но я не их тип. Мне всего двадцать пять. Я слишком молода, чтобы жить с человеком, который мне не нра­вится. Может, надо было отказать помягче? Я отвергла предложение и вышла, не дождавшись ответа. Я тряхнула головой: что сделано — то сделано. Не будем прошлое переделывать, тем более что оно неплохое.

Утром в кабинет вошли девушки. «Елена Николаев­на, скоро Новый год, — придыхая под Доронину, быст­ро заговорила Оля. — Надо что-нибудь интересное при­думать». «Чего думать, — уверенно возразила Света, — стол собрать, и танцы до упаду». «Только зал украсить, и все», — поддержала Таня. «Нет, девочки, — я встала. — Как штатный психолог вашего предприятия, я не могу допустить общего регресса поведения». Их лица вытяну­лись. Я с шутливо-серьезным лицом: «То есть перехода к более простым и примитивным формам развлечений». Я рассмеялась. Девушки поддержали. «У меня идея: поста­вим спектакль». «У-у, здорово», — поддержали все. «Сде­лаем пародию, — продолжила я. — Возьмем какое-ни­будь святочное гадание. Например: перед петухом ставят деньги, хлеб, воду, уголь из печи. Если он клюнет деньги — муж будет из богатых, хлеб — среднего достатка, уголь — пойдешь за бедняка. А воды выпьет — будешь век мы­каться с горьким пьяницей. Вот мы покажем: что это все суеверия и как смешно зависеть от выбора какой-то глу­пой птицы». Я оглядела всех: «Все получится и будет очень смешно. Только надо к сценарию привлечь пар­ней. Костина прежде всего. Он самый остроумный. Дей­ствуйте. А я пойду подберу музыку. Пусть поначалу все будет серьезно и страшно. Тут мы Баха пустим. А закон­чим весельем и насмешкой Моцарта».

В магазине «Мелодия» я несколько потерялась. Стел­лажи были заставлены пластинками. Что предпочесть? Ко мне подошел продавец — молодой парень. Он улыбался, но не широко, не зубами. Внутренняя, деликатная улыбка. Серые глаза были немного печальны. «Вам по­мочь?» — «Да, если можно». — «Что вас интересует?» — «Бах». — «Что именно?» На этом мои познания заканчи­вались. В этом следует немедленно признаться. «Мне ка­жется, если я послушаю, я узнаю, что мне нужно». Тут в его глазах промелькнул озорной огонек. Он достал пла­стинку и поставил на проигрыватель. Не в ушах, а будто сразу в груди развернулась волосяная, тонкая, подвиж­ная игра скрипок. Скрипки взлетали стрекозами вверх и вниз, приглашая с собой гобой. И он увлекался, и бежал с ними, и отставал. Я недоверчиво глядела на продавца: «Это Бах?» — «Бах. Концерт для скрипки и гобоя, фа-ми­нор». — «Я почему-то полагала, что он писал только для органа». — «Ну, Бах — исполин. Даже — пространство. Он везде. Он покрыл все поле классики». — «Я бы пред­почла орган». Он пытливо посмотрел: «Вы — себе или по какой-то необходимости?» — «Мы ставим спектакль о гаданиях. Сперва, должно быть возвышенно, торжествен­но, страшно. Потом весело и смешно». — «Тогда внача­ле действительно подойдет какая-нибудь фуга для орга­на». На всякий случай он объяснил: «В фуге идет повтор одной темы, и он развивается разными голосами». Через час я уходила с пластинками и с чувством приятной но­визны. Скоро будни стерли чувство. В канун двадцать третьего февраля опять понадобилась музыка. Я знала, к кому идти. Он узнал меня. Простая и безыскусственная улыбка излучала тепло. Необходимость в музыкальном сопровождении вновь свела нас перед Восьмым марта. В этот день он пригласил меня на свидание. Мы не пошли ни в кафе. Ни в кино. Просто гуляли по улицам и гово­рили. Порхали невидимые золотые колибри. Без устали носили слова от губ к ушам.

Мы встречались полтора года и сыграли свадьбу. За перестройкой наступило тяжелое время. После многих испытаний муж был вынужден заняться торговлей юве­лирными изделиями. Однажды, когда на столе вдруг по­явились бархатные коробочки с украшениями, я вспом­нила, как когда-то давно, в «другой жизни», я отодвину­ла от себя золото и камни. Теперь они вернулись, навязанные обстоятельствами. Меня беспокоила смут­ная, непостигаемая связь. Мы можем отказаться от того, что нам предлагается. Но предлагаемое не отказывается от нас».

Фуга Влидимир Финогеев

На левой руке линия Влияния глубока и заметна.

Она входит в линию Судьбы (рис. 4, л. Влияния — желтый; л. Судьбы — синий).

На линии влияния мы усматриваем уголок (рис. 4 — оранжевый).

Данный рисунок представ­ляет определенный характер влияния Меркурия.

В этом случае партнер обладает любопытным качеством: на­клонности к торговле сочетаются с интересом к духов­ным вопросам.

Нестандартный знак Солнца (рис. 4 — красный) репрезентирует тягу ко всему творческому и прекрасному.

 

Дружок

Дружок.

«Глаза ясные, манеры приятные, самоуверенный. Улыбался, смотрел глубоко, произнес: «Давайте дружить». Но смысл, конечно был совершенно другой. И, думаю, не один. Передо мной на столе лежало его личное дело. Он имел жену, ребенка и два красных диплома. Я работала в банке, занималась кадрами и была в составе комиссии по отбору кандидатов на работу в банк. Работать в банке заманчиво. Наш банк в городе самый богатый. Народ шел косяком. Для отбора лучших придумали конкурс. Я сама прошла через сито. Собеседования продолжались часов семь-восемь. Я выучила трудную фразу из работы Ленина на английском языке. Люди, когда заполняют анкету, пишут, что владеют английским языком, а у самих техническое образование - ну чем они владеют? Вот им и вворачиваю эту фразу и говорю, переведите мне. Они глазами хлопают, как переведешь? Ее и по-русски не всякий поймет. Так и с этим парнем было. Он заявляет, мол, знаю английский. А ему бегло цитату. Он слегка увял. До этого был бойкий, а тут немного скис. «Я знаю английский, но не до такой, конечно, степени». Смотрит на меня с уважением. А члены комиссии, едва сдерживаются, чтоб не захохотать. Он был одним из самых грамотных и его решили принять, но он об этом еще не знал. И, видимо, решил «дружбой» со мной повлиять на решение комиссии. Я к его авансам относилась холодно. Он красивый и явно одарен аристократизмом, но по какой-то причине симпатии не вызывал, может из-за того, что был женат. У меня были правила - с женатыми не «дружить». В итоге его приняли. Он зачастил ко мне, говорил, что я ему нравлюсь и он хочет жить со мной. «Знаете что...» - отвечала я. Он бежал впереди, он был смышленый. «Знаю, - говорит, - вас смущает, что я женат. Скажу вам: отношений с женой давно нет, брак - одна видимость. Скажите «да» и я уйду из семьи». «Нет», - отвечала я. Проходит время. Наступило лето. Он приходит и говорит: «Я ушел из семьи и теперь свободен, нам ничто не мешает». Я говорю: «Как вам будет угодно, меня это не волнует». «Учтите, - говорит он, - мне жить негде и я буду жить у вашего подъезда на лавочке. Я люблю только вас и готов ради вас на все». Я думала врет. Пожала плечами. Надо мной в банке сгущались тучи. Комиссию решили упразднить. Скоро меня сократили, а он остался в банке.
Он действительно стал жить у моего подъезда на лавочке. Приходил после работы, располагался - и до утра. Это потрясло. Утром встречает у подъезда, да еще цветы преподнесет. Думаю, сколько же он продержится? Но оказывается вопрос, где-то там на верху был поставлен по другому: сколько продержусь я? День, другой, третий - он ночует на лавочке. Это сказывается на его внешнем виде. Белая рубашка сереет, галстук салится, брюки пузырятся, пиджак мнется, пачкается. У меня щемит сердце при мысли о его непрерывных лишениях, и тяготах при такой "лавочной" жизни. Еще я понимала: его просто уволят с работы престижной и денежной. Меня хватило на неделю. Лицо его осунулось, лицо покрылось густой щетиной, одежда пришла в антисанитарное состояние. Я взяла его в дом. Представила маме, папе, сестре. Нам выделили отдельную комнату. Мои предположения относительно его будущего в банке оказались верными. Его выгнали. Я, к тому времени устроилась на полставки юристом на одном заводике. Он ходил, искал работу, возникли трудности с деньгами. Наконец сказал, что устроился в налоговую службу. Денег прибавилось, но не на много. Вскоре начались странности. Он стал приходить в четыре утра. Придет, поест, ложится - и в семь на работу. Объясняет, что, мол, подрабатывает в ночном клубе. А я уже беременна к тому моменту. Конечно же, это неудобно, тяжело. Я не сплю, жду, он приходит - разогреваю поесть, но терплю ради семьи, человек мучается, грех ругать. И так длится месяца два-три. Затем другие загадки. Идем по магазинам, он все покупает в двух экземплярах, если мне платье, то еще одно точно такое же, если вазу, то к ней копию, даже книги две одинаковые. Я спрашиваю, зачем? Отвечает, мало ли что, потеряется или испортится. Я пожимала плечами. Вещи эти прятал и хранил отдельно. Я думала, что хранил, была уверена. Однажды, я уже на сносях была, вечером - звонит милиция. Суют ордер на обыск. Входят несколько человек с понятыми, и начинается реальный обыск, простукивают стены, просеивают муку, прощупывают одежду. «Что у вас в тазике?» - «Белье замочено». Проверяют белье. Цедят воду, что-то ищут в мыльной пене. «Отвечайте, где изумруды и бриллианты?» Я полулишилась речи, я в ступоре. Мои юридические познания выветрились в момент, ничего не могу вспомнить из кодекса. Я говорю: «Объясните, в чем дело?» - «Ваш муж - государственный преступник, он украл двести миллионов». Я не верю, бред, полный бред. На утро звонит прокурор города, уговаривает сотрудничать со следствием, добровольно выдать деньги и ценности. «Вас подозревают в соучастии. У вас юридическое образование и вы придумали эту схему». – «Какую схему?» - «Муж приезжал на фермы, и торговые точки, предъявлял предписание налоговой полиции о выемки кассы. При недочетах, а они всегда есть, требовал деньги, иначе, мол, дело в производство. Ему давали, он рвал предписание и уезжал. Полгорода обобрал». Я говорю, ничего не знаю, денег не видела, в то, что он делал, не могу поверить. Прокурор еще говорит, кроме бывшей жены и меня, у него есть еще девушка, она беременна. «Вам всем надо встретиться и помочь отыскать деньги». Разверзлись такие бездны, что появление девушки я восприняла без всяких чувств. Я поехала с сестрой к этой девушке. Мы ее долго ждали, я в шубе и валенках. Она пришла около одиннадцати. «Мне надо с вами поговорить», - сказала я. - «Пожалуйста». Проходим. В квартире меня ожидал шок. Я оглядывалась и находила вторые экземпляры книг, ваз, скатертей, штор, духов и платьев. Вот оно что. Я смотрела на девушку: низкорослая, нескладная, с кривыми ногами, вся в прыщах. А у нее на первом этаже косметический кабинет, ну спустись вниз, какие проблемы? Где и как он ее нашел? Про деньги и ценности ей было неизвестно. Мы ушли. Меня вызывали на допросы, но я проявила такой непроизвольный дебилизм - у меня и правда голова отнялась - что от меня отстали. Усомнившись, что я могу быть мозгом предприятия. Мой «дружок» позвонил из изолятора, предложил расписаться. Мелькнула картинка: черный космос, далекая орбита Плутона, и он на этом Плутоне летит и не знает, что есть Земля, и есть какой-то порядок и правила. Я говорю, нет, не будем регистрироваться. Хватит. Ему дали большой срок, который он не отсидел и половины. Выпустили за хорошее поведение, смекалку и актерские данные. А денег так и не нашли».

Дружок Влидимир Финогеев

Восходящая линия от линии Жизни (рис. 4, синий, л. Жизни - зеленый) в индийской традиции толкуется, как брак (одно из значений). 
Обратим внимание: восходящая линия остановлена прямоугольной фигурой, которая выражает столкновения с законом (рис. 4, красный).
Отсюда интерпретация: брак прерван уголовным делом партнера с последующим заключением в тюрьму.

Избыток металла

 

Избыток металла.

«Она была невысокого роста. Голубые глаза, пшеничные волосы, красивые руки и обворожительный изгиб шерстяной кофточки. Я погрузился в гипнотическое состояние, из которого меня вывел толчок товарища в бок. Он прошипел: «Не глазей. Она замужем». Мне было семнадцать. Первый курс, первая лекция. «Ты откуда знаешь?» — «Знаю». «Ты с ней знаком?» «Нет». — «Тебе кто сказал про нее?» — «Нет». — «Тогда как ты узнал?» Товарищ посмотрел с издевкой: «Ты на руку посмотри, на правую». — «И что?» — «Там кольцо, «что». «А-а», — протянул я. «Вот тебе и «а», — отрезал товарищ. Я открыл было рот. «Не мешай», — произнес он и устремил взгляд на доску. Я тоже стал слушать. Иначе зачем я здесь? Я заставил себя внимать преподавателю, но голова моя нет-нет да и повернется в сторону девушки, а взгляд побежит, побежит и отыщет. Некоторое время я любовался нежным очертанием ее щеки и уха. Но после слов товарища исчезла безоблачность и то, что смутно ощущалось как перспектива. С каждым взглядом я чувствовал, будто ворую. И все-таки не мог удержаться и воровал. Наконец ей что-то передалось, она обернулась. Она не знала еще зачем, и глаза искали в пространстве причину своего поиска. Сердце мое забилось, я не успел прикрыть веки, ее взгляд пошел в оба мои зрачка и прошил насквозь. И улетел дальше. И еще дальше. Жар залил мне щеки. Я понял, что меня не заметили. Взгляду не на чем было остановиться, как будто был повод, но не было объекта. Она отвернулась. Оказалось, мы учимся в одной группе и ее зовут Ольга. Ей было двадцать три. Я не верил кольцу. Отказывался верить. Но она действительно была замужем. Я научился с ней говорить. Не сразу. Она говорила со всяким, ей это давалось легко. И со мной. Слова ее летали, как голуби. А голос был, как ртуть. Серебристая опасная нежность. Я не мог открыть рта. Мысли как блоки египетские — не проходили сквозь горло. Я не мог смотреть через глаза, боялся, вылетят кровавые клочья души. В груди бился океан. Я удерживал его. Я не хотел воровать. Надо крепиться, — говорил я себе и крепился. Прищуром мастерил ширмы — гасил радужку; возводил баррикады из лицевых мышц — внешнее безразличие. Улыбка не должна ничего значить, — говорил я, — просто улыбка. В институте песчинками, частичками, долями выстраивались внешние отношения — капроновый газ, который скрывал истинную жизнь. Я держался, лишь иногда я быстро входил в пространство, из которого она только что вышла, и вдыхал его аромат. Именно то, что она невысокого роста и волосы светлые. Маленькая, хрупкая и большая грудь, нет, об этом нельзя. И я учился ходить перед ней, говорить, будто мои слова ничего не значили, а во взглядах не было боли, но лишь узкая полоска света. Та, которая отражается от глаз, просто дневной свет, а не свет сердца, и у меня получалось. Минута за минутой, день за днем, месяц за другим — третий курс. Я стал замечать — она не улыбалась, как раньше, в углу рта обнаружилась жесткая складка, а глаза сделались темно-синими. «Что с тобой?» — спросил я. «Развод», — сказала она. Волна в груди чуть не разнесла сердце. «Сочувствую», — сказал я. «Не стоит того», — сказала она. Глаза ее голубели. Она смотрела так прямо, что увернуться нельзя, Я кашлянул: «Может, прогуляемся в парке, после занятий?» Я думал — это только слова. «Да», — сказала она. После занятий мы шли по аллее. Был апрель, снег сошел, светило солнце. Мы шли. Идти было некуда. Бесцельность движения скоро начала беспокоить я жил в общежитии и, кроме стипендии, не имел доходов. Оля остановилась около красивого дома. «Зайдем», - сказала она. Я удивленно оглянулся. «В подъезд?» - спросил я. «Ну, сначала в подъезд», - она улыбалась. Я терялся в догадках. Мы вошли. Полумрак окутал лица. Я трепетал. Океан взорвался. Я впился в ее губы. «Я люблю тебя», — шептал я. Она побежала наверх, я мчатся за ней. Стук ее каблучков сжигал сердце. Она подбежала к двери и достала ключи. Я остановился. Она обернулась, засмеялась: «Я здесь живу». «Ты живешь здесь?» — переспросил я, пораженный, оглядывая роскошную лестничную площадку. «А ты не знал?» — «Нет». — «Тем лучше». Мы вошли. Квартира была огромной. Она предвосхитила вопрос. «Мой отец — директор главного завода в нашем городе». — «Того самого?» — «Того». Кровь стучала везде. Я обнял ее. «Задушишь», — она осторожно высвободилась. Взяла за руку, двигались стены коридора, дверь в комнату открылась сама собой. Комната была узкая, а потолки высокие. «Я давно люблю тебя», — говорил я. Губы ее были мягкие и горячие. «Я знаю, — шептала она, — знаю». Грудь была ослепительно белой, а бедра матовые и тугие. Она представила меня родителям. Они не выразили восторга. Обед прошел в молчании. Мы вышли на улицу. «Мы будем жить у нас», — сказала Ольга. «Нет, — сказал я. — Мы будем жить у нас». «У нас»? — она смотрела снизу вверх. — Ведь ты живешь в общежитии. Где у нас?» «Я нашел место». Она оживилась: «Правда?» Вместо ответа я повел се за собой. Мы пришли к четырехэтажной коробке из серого кирпича. «Но это же общежитие?» — Ольга остановилась. «Это другое общежитие. У нас будет своя комната». — «Как ты это сделал?» — «Я предложил им услуги дворника. Я и тебе нашел работу». — «И?» — «Ты будешь главной уборщицей общежития». Она расхохоталась: «Вот удивил! Пожалуй, я соглашусь». Мы прожили лето и осень, но потом наступила зима. Было холодно, и от одеял несло затхлостью. Однажды она не пришла. Я позвонил ей домой. «Приходи, — сказал она, — будем жить здесь. Папа не против». «Возвращайся, — сказал я, — у нас все будет. Не сейчас. Но будет». «Мы будем жить у нас», — ее голос обнаружил металл. И это была не ртуть. Я молчал. Она положила трубку. Я вышел из телефонной будки. Выпал снег. Если бы я упал, меня бы поволокло к ее дому. Но я стоял. Я сжал зубы, сжал сердце и остался стоять. Она не пришла в институт. Я позвонил. «Ты решил? Ты придешь?» — «Я решил, что придешь ты». — «Я не приду». Теперь я повесил трубку. Она взяла академический. Больше я ее не видел. Через полгода она вышла замуж. Я думал, умру Душа разлилась по телу, и болела каждая его клетка. Помогли грязные полы общежития, которые надо было мыть. И лед на тротуарах — я бился с ним насмерть. Этой борьбой выходила лава из сердца. И амбиции — я хотел доказать, что я вырвусь. И Высоцкий. Он пел держись, браток, и я держался».

Избыток металла По словам Финогеева

Вот явный показатель болезненного разрыва отношений: на правой руке линия влияния входит в первое поле (зону Венеры) (рис. 4, желтый), затем соединяется с глубокой энергичной линией (рис. 4. красный), которая покидает зону Венеры.
Эта короткая пересекающая является фрагментом линии здоровья.
Ей, однако, вменены многие смыслы — от болезней, предпринимательских способностей, стремления к обогащению до духовной эволюции.
Соединяясь с линией влияния, она в нашем случае характеризует жесткий, неуступчивый характер партнера, который ранит всех, кто имел неосторожность не подчиниться.
 Пересечение (красный) указывает на душевную травму, которая проявиться и на соматическом уровне, т.е. вызовет и телесные страдания.

Близорукий купидон

Близорукий купидон.

 

«Я училась в медучилище. Был май, приближалась сессия. На лекции по анатомии преподаватель не­много отвлекся. «Вот вы говорите «зрение»?» — вопросил он, глядя на меня. Я пожала плечами. Мне это и в голову не приходило. Преподаватель продолжил: «Зрение — тай­на. Слух — тайна вдвойне. Ухо сложнейший нелинейный орган». Подруга шепнула: «Сел на своего конька». «Главный вопрос в теории зрения или слуха, что в нас или — правильнее — кто в нас видит и слышит, анатомически и физиологически не разрешим». Как он это сказал, во мне пробежала мысль. Она не имела отношения ни к лекции, ни к ее предмету. Светлая точка мысли, как удаляющаяся пуля, сделавшаяся видимой. О чем мысль — не знаю. Но что-то приятно-щемящее. Звонок спас преподавателя от необходимости объяснять отсутствие ответов. Мы вышли в коридор. Тут же подвалил комсорг курса Сергеев: «Так, девушки, записываемся в пионервожатые». «Я в прошлом году была», — вставила подруга. «Вот и отлично! Пионер­вожатые с опытом ценятся вдвойне. После занятий — ко мне».

Он исчез. «Я тоже работала в лагере пионервожатой, — сказала я, — мне нравится». «А мне нет, — поморщилась подруга, — да ведь не откажешься. Дело настолько добро­вольное, аж принудительное». Я не слушала, сквозь толпу студентов, сквозь проем долетел до меня взгляд парня. В сердце шевельнулась сладкая тайна.

Месяц отучились, экзамены сдали. Через два дня выда­ли предписание, в какой лагерь отправляться. Лагерь был от завода. Сначала собрали на инструктаж, потом назна­чили дату отъезда и место сбора. Автобусы отходили от площади перед заводом. Утром вхожу в разноголосое весе­лое море детей и родителей. Поодаль несколько автобусов с табличками «Дети». Собираю пятый отряд, заполняем ав­тобус. Трубят отъезд. Автобусы трогаются. Счастливый мо­мент, впереди дорога, новизна, неизвестность, глаза све­тятся. Хорошо!

Горячие камни города остаются позади. Открываются просторы. К окраине города подступают поля: иные вспа­ханы и чернеют, отдыхает земля, что называется — на па­ру, иные услаждают изумрудной зеленью. Вдали видны де­ревеньки и белые бока ферм. Сворачиваем в лес — узкая колея, автобусы плывут, покачиваясь с боку на бок. Хвой­ный воздух заполняет салон.

Приехали, разместились, началась сумасшедшая интен­сивная жизнь. После отбоя собирались в комнате вожатых. Все вожатые — студенты из разных вузов и даже из разных городов. Остроумие, веселье хлещут через край. Парни по­глядывают на девчонок, девчонки — на парней. Блеск на блеск. Огонь на огонь. Мой взгляд на лету связался со стальными стержнями глаз. Эти глаза я видела уже не раз: на линейке, в столовой, на речке. Парень был красивый, стройный и — главное — высокий, потому что я не ма­ленькая, да и тянет к высоким. Светлая пуля летит назад. Его зовут Борис. Мы одновременно встаем и выходим. Да и другие расходятся парами. Мы идем к реке, говорим, смеемся, беремся за руки. Светлая пуля пробивает сердце.

На следующий день за завтраком ловлю на себе другой взгляд, жгучий и настойчивый. Это другой вожатый — Ми­ша. Он кидает взгляды, как бросают дротики. Опасно для тела. Но оно в невидимой броне и неуязвимо. Вечером со­бираемся в нашей комнате. И откуда берутся такие паузы — сверхъестественно. Но вот пауза, встает Миша и, глядя мне в глаза, будто пьет их, говорит: «Я хотел бы дружить с Леной. Вот Лена — хорошая девушка. И она мне нравит­ся». Я отдираюсь глазами и ищу Бориса. Кругом тишина. Сказано было так, будто что-то уже было, не только друж­ба. Я сижу, корю себя за пунцовые щеки. Говорю: «А чего — я со всеми дружу». Потом ругаю себя за эту фразу, что за чушь несу! Не так надо было ответить, а как — не знаю.

Я смотрю на Бориса и мыслью оправдываюсь — это не так. Он кивает, он понимает. Потом я иду гулять с Бори­сом. Он прижимает к себе, а я невольно отстраняюсь. Не нарочно, а так получается. Инерция воспитания. Рано еще прижиматься — так мне казалось. Борис умный, говорит умные вещи. Однажды заговорил про зрение: «Глаз видит то, что может, а не то, что должен». — «Как это?» — «Глаз видит последнее». — «Не понимаю?» — «Ну вот в анато­мии ты себе мозг представляешь?» — «Да». — «Ну ют, глаз видит мозг, а ума глаз не видит». И опять пронеслась мысль, какая-то удивительная, необыкновенная, но не до­гонишь, так быстро. А он будто догнал и говорит: «И хоро­шо, что не видим. Если мы это увидим и поймем, все рух­нет». — «Что все?» — «Наука, общественные основания, все. Туда лучше не лезть». — «Ты говоришь, прямо как наш профессор». — «Он у вас чокнутый». — «Но ведь и ты го­воришь?» — «А что я? Я тоже сумасшедший», — сказал он и расхохотался. Засмеялась и я. Смешно. Он мне нравил­ся. Так нравился, что не было сил. А тут Миша. Как Бори­са нет, он появляется как из-под земли и говорит без умол­ку, рассказывает какие-то байки, анекдоты, треплется про студенческую жизнь. Нет-нет, да и схватит за руку; обдаст горячим взглядом. Руки как у сталевара. А мне не нравит­ся, и ничего тут не поделаешь. Но как-то он повлиял, как-то незаметно, исподволь что-то отвел, и у нас с Борисом не случилось главного. Это главное было близко, а что за главное, я и не сказала бы. Но знала, что оно есть. Разъе­хались мы. Обменялись адресами. Я писала письма Бори­су Миша писал мне. Борис отвечал скудно, потом ответа долго не было, наконец пришло одно письмо, и оборва­лась переписка. А Миша приехал ко мне, сделал мне пред­ложение. Я ушла от ответа, как бы ни да, ни нет, но ско­рее нет, чем да. Он с виду не особо расстроился. Познако­мился с родителями, сумел их обаять, не понимаю чем. Слова — как из мешка семечки, загипнотизировал, напос­ледок впился в мои губы и сорвал поцелуй, предназначен­ный Борису. И уехал. Потом его забрали в армию. Он отту­да писал. Два или три письма сохранились — прошло трид­цать лет. В одном есть фраза: «Ты для меня идеал на всю жизнь». А мне грустно оттого, что все промахнулись».

Близорукий купидон

На левой руке две линии Влияния пересекают друг дру­га (рис. 4. желтый, оранжевый, л. судьбы — синий).

В воз­растной фазе от восемнадцати до двадцати программа от­ношений работает таким образом, что появляются привя­занности, которые противодействуют друг другу.

Иногда дело доходит до конфликта между претендентами, но ино­гда и не доходит, как в нашем примере.

Но надо учесть, что линии — это не люди, а смысловая схема программы, ко­торая в указанном периоде — от 18 до 20 — работает неод­нократно.

Однако тень отбрасывается на многие годы (т.е. ситуация может повториться в любом возрасте).

 

Дополнительная информация