Жидкий круг

 

Жидкий круг.

 

«Стаканы не бумажные. Свет проходит. В стаканах 60 процентов воды. Остальное — Менделеев. На столе бутылка с зеленой этикеткой. За столом два человека. Один — муж, другой — долговязый, худой незнакомец. «Вот, — муж  говорит,    это Миша, товарищ мой».  Миша привстает, протягивает руку, рука железная. «Это жена моя», — кивает муж запоздало. Я выдергиваю руку из тисков. Подхожу к холодильнику, достаю сало, помидоры. Хлеб черный уже лежал на столе, нарезанный крупно. Муж наливает рюмку: «Прими, мать, за знакомство. Мы не просто так пьем, есть причина. Давай». Они взялись за стаканы, подняли и держали у губ. Я выпила свою рюмку, поставила.   Мужчины   пили   медленно,   оттопыривая мизинцы.  Крякнули. Аккуратно поставили стаканы. Отломили хлебушка, приложили к носу. Глаза Миши покраснели, наполнились влагой. «Хороша», — произнес он, глядя на меня. Но ясно — о чем он. «Вот еще повод, — продолжил муж, — сегодня пятница, конец рабочей недели. Это надо отметить». И правда, муж исправно пил по пятницам. Муж подвинул мою рюмку. «Мне хватит, — сказала я, — мне вон шторы надо дошить, а вы отдыхайте». Через несколько дней, в среду, прихожу домой. За столом муж и Миша. На столе бутылка, В ней половина. На газетке вяленая рыба, на тарелках колбаса, зелень. «А сегодня, кажись, среда, али врут календари?» — «Среда — половина недели. Это толчок, чтоб до пятницы дожить. Три дня долой — и слава богу». В пятницу та же картина. Менялась только закуска. Теперь жирная бочковая сельдь, репчатый лук, огурцы. Миша помалкивал. Пили они тихо, ничего не скажешь. Иногда пошумят, но это так — о политике, потом выпьют и утихнут. Правда, напиваются основательно, до «под столом». Миша протягивает нечто завернутое в тряпочку: «Вот — для дома». Разворачиваю — лопатка. Из дерева, ручка изогнута, на ручке — орнамент из цветов. Как в музее. «Сам сделал?» — спросила я. «Он, — вместо Миши ответил муж, — он такие вещи делает — закачаешься.   Покажи   ей   зажигалку».   Миша  полез длинными   угловатыми   пальцами   в  карман,   извлек продолговатый предмет. «А, — цокнул муж, — прям модель!» «Спасибо», — сказала я, поглаживая лопатку. Миша пожал плечами: «Не на чем». Муж налил в стаканы: «Вот за руки его золотые». Выпили. Я вышла в спальню. Слышу, муж вышел в туалет. Я вошла в кухню. «Ты где работаешь?»      спросила  я.   «Нигде.   Так,   машины ремонтирую в гаражах». — «Женат?» — «Был. Пятнадцать лет один». Услышав шум воды в туалете, я вышла. Прихожу в очередную пятницу домой. Муж сидит один, перед ним бутылка. Миши нет. «А где Миша?» — «В тюрьме». — «Как так?» — «Человека сбил, взяли его, судят». — «Так надо что-то делать». — «А что сделаешь? Ничего не сделаешь». Я побежала в суд. Пока судили, читала про себя «Живый в помощи». И читала, и читала, просила Бога помочь. Его освободили в зале суда. Не виноват он. Тот сам под машину попал. Перебегал в неположенном месте. В очередную пятницу муж и Миша пили на кухне. Когда муж вышел, я сказала: «Губишь ты себя. Пьешь. Что ты живешь один? Жена тебе нужна». Миша отвечает: «Да кому я нужен? Кто пойдет за меня?» Я говорю: «Я бы за тебя с удовольствием пошла. Охотно». Это при живом муже. К тому моменту 11 лет прожили. И закрутилось. В конце концов я мужу говорю: «Я за твоего друга замуж выхожу». — «Какой он мне друг? Ты не за друга, за собутыльника выходишь», — усмехается криво. Мы переехали к Мише. Я ему все документы выправила. У него паспорт весь разваливался. Права затертые, замусоленные — он на старом-старом «Москвиче» ездил. Все через своих знакомых сделала. Поехала домой на родину, там у нас одна бабка живет. Я ей рассказала, что замуж выхожу и фамилию меняю. Я с первым-то мужем не меняла фамилию. Бабка выслушала, говорит: «Не меняй фамилию. Новая тебе не подходит. Оставь ту, которая есть». Я не послушала. Как расписались, я закодировала Мишу на два года. Он держался, не пил. Работать нигде не работал, чинил машины. Принесет, бывало, тысячу: «Это вот я на ремонте заработал». Я говорю: «Положи в стенку». Через полчаса говорит: «Так мне это — на бензин и сигареты надо». — «Ну так возьми, раз надо». Он возьмет пятьсот. Через неделю еще пятьсот возьмет. Так что жили на мою зарплату. За месяц до окончания срока кодирования начинает пить и пьет не переставая. Потом опять я его кодирую на два года. Потом поставили ему страшный диагноз, запретили пить и курить. Он сказал: «Еще чего! Как пил, так и буду пить, как курил, так и буду курить». Не взяла его болезнь. Живем дальше. Купили машину. Еще пару лет проходит. Всего уж их пятнадцать пролетело. Раз едем на машине. Миша за рулем. Вроде и не быстро едем. Я смотрю в сторону. Идет толстая тетка в черном костюме, в руках — огромный красный пакет. Останавливается, закуривает, идет, ноги-тумбы переставляет. Чем-то она поразила, не пойму чем. И тут удар, скрежет, меня отбрасывает, ловлю головой стойку. В мою сторону автомобиль въехал. Я повредила голову и плечо. Мише — ничего. Дальше живем. Раньше все было нормально по ночам. А тут вдруг стал говорить — придет из гаража, где машины чинит, или еще откуда, — устал, мол, не могу, нету сил. Не лезь ко мне. Полгода проходит. Раз на кухне сидит, курит, глаз сощурил, говорит «Ну, раз ты такая слепая, слушай, ухожу от тебя, другая женщина у меня». Я дар речи теряю. Он встает, выходит, нет его неделю. Я звоню: «Как же так, Миша? Что ты творишь? Вернись». — «Надоела ты мне. Ты — старуха, чего с тебя взять. А у меня молодая девка». А помню, стоит мне губы подкрасить, он с кулаками за мной носится — ревнует. Так мне тошно, так тяжело стало, думаю, пусть меня кто-нибудь собьет на машине насмерть, чтоб не мучиться. Неделю, две — не живу, боль разрывает душу. Наконец открываю холодильник, вытаскиваю бутылку водки, наливаю стакан, подношу ко рту. Запах мерзкий в мозг бьет. Я плюнула в стакан несколько раз: тьфу-тьфу, проклятая, черное к черному иди, вылила стакан в раковину и всю бутылку, водка в ней, как жидкое зеркало, вся и вытекла, пробулькала в дырочки, нет ее. «Вот еще, буду я нюни распускать, никогда такого не было». Я еду к ним, с милицией забираю Мишу домой. «Я у тебя пока законная жена. Будешь тут жить. На диване на отдельном пока поспишь. И посмотрим, что с тобой делать». Он пить принялся. Девчонка его бросила, опять к мужу вернулась. Тут и я говорю: «Я тебя не держу, иди куда хочешь». А сама жалею его, пропадет он без меня. А я не пропаду — с ним ли, без него ли».

  По словам Финогеева Жидкий круг

После тридцати линия Влияния завязывает взаимоот­ношения с линией Солнца, последняя уходит в 8-е поле, один из коррелятов которого — семья.

Есть взгляды, что роль линии Влияния играет сама линия Солнца, когда она отклоняется к краю ладони (рис. 4, линия Влияния — желтый).

В зоне Марса (пятое поле) линия Влияния сочленяется со знаком негативного Марса, который в данном случае имеет вид линии с загнутым концом, на которой покоится треугольник с перевернутой вершиной (т.е. основание треугольника находится сверху, а вершина внизу (рис. 4, красный).

Данный знак Марса подвигает партнера к пьянству.

Линия Сердца нашей героини расщепилась, нисходящая ветвь устремилась в поле внутри линии Жизни (рис. 4, ветвь сердца — оранжевый, линия Жизни — зеленый), которое отвечает за брак, как бы указывая на причину сердечных страданий.

Лекарство

Лекарство
Утром на щеке у сына появилось красное пятнышко. К вечеру оно заняло полщеки. На следующий день нос, лоб стали красными, шелушились и припухли. Наконец — подбородок. Лицо превратилось в маску. Я вызвала врача.
Врач, немолодая женщина, нахмурилась: «Отек Квинке». Я что-то знала про это. Внутри поселилась тревога. Я спросила: «Это опасно?» — «Аллергическая реакция второй степени. Опустится ниже, может быть отек мышц гортани».
У меня замерло сердце. «И что?» — «Тогда придется делать трахеотомию». Взглянула мне в глаза, пояснила: «Делается надрез трахеи и вставляется трубочка». Я онемела от ужаса.
«Думаю, до этого не дойдет. Выпишу лекарства, должны снять». Присела к столу, вытащила толстую перьевую ручку. Водила рукой по бланку. Перо скрипело.
Встала: «Если будет хуже, вызывайте «Скорую». Ушла.

 

Я наказала дочери: «Смотри за ним». Сама бросилась в аптеку. Сыну было девять, дочери тринадцать. Лекарства ничего не сняли. Мне казалось, что покраснение по миллиметру идет к горлу. Через три дня я впала в отчаяние. По словам Финогеева Лекарство хиромантия

Стала звонить всем подряд. Может, кто чего знает? Может, кто поможет, подскажет? Позвонила знакомой художнице. «Чего думать? Немедленно в Сергиев Посад. В Лавру. К Сергию Радонежскому». Во мне вспыхнула надежда. Дома я объявила: «Дети завтра не идут в школу».

«Что ты задумала?» — спросила свекровь. «Мы едем в Сергиев Посад. К мощам Сергия».
— «Да ты что? Ребенок болен, а она тащит его неизвестно куда! Отступись! Принимайте лекарства, как сказал врач, и все пройдет».
Я промолчала, но решимости во мне не убавилось. Я просто внутренне отмахнулась от ее слов. Свекровь решила, что я не поеду. Будильник прозвенел в пять утра. За окном темень. Мороз 20 градусов. Дети встали безропотно... До этого они ни разу не были в храме.

Свекровь встала стеной: «Не пущу! Ты погубишь ребенка! Мороз, ночь, он слабенький, еле стоит. Туда два часа ехать! Он не выдержит. Опомнись!» Впервые я рявкнула на свекровь: «Мы поедем, куда наметили. Мои дети, куда хочу, туда и везу».

Она вышла в другую комнату и хлопнула дверью. Сопротивление свекрови вызвало во мне ярую решимость. Я была тверда как сталь. Ни тени сомнения. «Не есть, не пить, одеваться», — командовала я.
Дети выполняли все беспрекословно. Мы вышли. Мороз и ветер выбили из глаз слезу. Темные фигуры прохожих в лунном свете, скрип снега под ногами. Мы крепко взялись за руки и пошли к метро. Доехали до вокзала, сели на электричку и через два часа были на месте. В электричке я объяснила детям: «Сначала будет исповедь».

«Что это?» — спросил сын. «Если ты поступил плохо, обидел кого-нибудь, товарища например, или обманывал, надо сознаться, что это неправильно, что это грех, постараться так больше не делать и рассказать об этом священнику».
Сын задумался. Я была очень серьезна, страх сжимал мое сердце. «Потом будет служба. Потом причащение. Делайте все, что будут делать люди кругом». В Сергиевом Посаде было еще холоднее, но ветра не было. Небо светлело.

Через Красную воротную башню прошли на территорию монастыря. Шли за потоком людей. «Где будет служба?»—спросила я какую-то женщину. Та отозвалась приятным голосом, даже как-то ласково: «В Трапезной».
Я ощутила волну благодарности и теплого чувства к незнакомке. Она улыбнулась. Мы миновали Успенский собор. На синих куполах его уже горели десятиконечные золотые звезды. Слева возвышалось длинное здание Трапезной. Стены ее, бугристые, желто-коричневые, нарядно сверкали в утреннем свете. Мы поднялись по ступенькам — Трапезная стоит на высоком подклете.
Вошли внутрь, обдало теплом, запахом воска, ладана. Слышался монотонный говор. Я была рада, что успели к исповеди. Исповедовали несколько священников. К ним были очереди. Мы встали. Первой — дочь, за ней сын, я — последняя. Дети исполняли все безропотно, немного не путанно. Они встали, как другие, скрестив руки на груди. Это была первая исповедь в их жизни. Нашу очередь принимал высокий, худой чернобородый человек, одетый в черную рясу, вероятно, монах. После дочери я легонько подтолкнула сына вперед, он немного замедлил.

Он сделал несколько шагов. Монах наклонил к нему голову, его лицо было светлым. Он долго говорил с сыном. Потом накрыл его голову широкой лентой с крестами и перекрестил. Потом мы прошли в помещение для службы.

Народу было очень много. Началась служба. Скоро стало очень тепло. Мы расстегнули пальто. Я ощущала необыкновенный подъем. Ноги мои устали, потом я забыла о них. Я повторяла про себя слова, которые возглашались в храме, что-то я не понимала, что-то не могла расслышать, но пыталась.
Дети крестились и кланялись в нужных месах, как все. От голосов певчих дрожало внутри. Где-то в середине службы священник повернул лицо и взмахнул руками. Люди запели Символ веры. Густое многоголосие лилось отовсюду, проходило сквозь тело, и оно отзывалось на каждый звук. Я ощутила покой и сопричастность всем людям в храме...

После службы мы направились в Троицкий собор, к мощам Сергия Радонежского. Я сказала сыну: «Подойди и попроси преподобного Сергия помочь тебе поправиться, а потом что захочешь». О чем он еще просил, я не знаю. Он вышел, мне показалось, глаза его светились. Мы ехали обратно, я всматривалась в его лицо. Ничего не менялось, «маска» оставалась на месте. Я ни о чем не сожалела.

Что будет, — сказала я себе, — то и будет. Дети мои сидели смирно, не просили есть, хотя ничего не ели, кроме половинки просфоры. Мы приехали домой. Свекровь не разговаривает, но у детей прекрасное состояние. Легли спать. Утром сын встает, у него совершенно чистое лицо. Я пошла, смотрю: все лицо очистилось. Ни пятнышка. Лицо белое, кожа гладкая, ни шелушинки».

Свекровь, как увидела, заплакала и обрадовалась. Я испытывала счастье не только от выздоровления сына, но и от охватившей меня благодарности». Ни традиция, ни современные исследования не выявили кожных рисунков, однозначно указывающих на чудотворное исцеление.



Тем не менее некоторые любопытные линейные изображения могут быть найдены на руках нашей героини в детской зоне, одном из мест локации линий детей. На линии второго ребенка обнаруживаются два редких знака.

Первый — знак храма. Само название подчеркивает вполне определенные корреляции с нашим случаем. По утверждениям индийской традиции знак храма находился на подошве ноги земного воплощения бога Кришны.
Мы некоторым образом вынуждены усматривать известное проявление божественного действия.
Знак храма в общем случае выражает чистоту души, помыслов и значительные достижения, как профессиональные, так и статусные. Второй — рисунок рыбы. Знак также отмечался на левой пятке бога Кришны. Трактуется как материальные и социальные отличия благодаря одаренности и учености (рис. 4, храм — красный, рыба — желтый, линия ребенка — синий).

Владимир ФИНОГЕ

Лось

Лось.

 

«Такого со мной никогда не было. Никогда. У подружки был день рождения. Она жила на про­спекте Мира. Я приехала помочь стол накрыть. Еще были две приятельницы. Именинница и мы все — в нарядных платьях, только фартуки. Было весело, без­заботно, резали салаты, протирали бокалы, украшали стол. Первый звонок в дверь, именинница бежит в ван­ную прихорашиваться, на ходу срывая фартук. Кто-то идет открывать. Заходит пара — муж с женой. С букетом цветов, с пакетами. Шум, смех, поздравления. Потом еще гости, дверь не закрывалась. Квартира заполнялась людьми, но за стол еще не садились. И вдруг мгновенно у меня закружилась голова, ноги подкосились. Обмякло тело, ноги, руки ватные. По краям разливается тьма, свет сжимается в узкое пятно, оно все уже, уже, и раз — свет выключили — я теряю сознание. Очнулась, лежу на кушетке, мне дают нюхать нашатырь. Я в удивле­нии. Что это было? Через минуту мне легче. Спустя де­сять минут чувствую себя хорошо, и мне странно, что я недавно теряла сознание. Что меня не было на свете две-три минуты. И ни одной тревожной мысли не вошло в голову. Ничего. К этому моменту мы с моим вторым мужем прожили два года. Это любопытная ис­тория, как мы с ним соединились после стольких лет. Мы со школы были знакомы, с десятого класса. Жили в Тушино с родителями, и в тот период молодежь про­водила большее время на улице. Такая была дворовая команда. Поскольку в нашем дворе были горки, столы для тенниса, лавочки, то мальчишки и девчонки со всех окрестностей собирались у нас. В этой компании был парень, который за мной ухаживал, но девчонкам же нужно другое.

И мне нужен был парень, который бы за мной не ухаживал. Но тот настойчиво проявлял внимание, а я, наоборот, его не замечала. Мои родители его прозвали сторожем, поскольку он торчал под нашими окнами день и ночь. Чуть что, мать говорит: «Вон твой сторож подокнами маячит». Он в школе был хулиганом, дво­ечником, заводилой. После школы судьба нас раски­дала в разные места. Он женился, я вышла замуж. У меня было много всего: и муж болел, и я его выхажи­вала, потом у него возникла идея фикс — эмигриро­вать, я не хотела, мы фиктивно развелись, а он фик­тивно женился для этих целей, и потом он уехал, я осталась. У нас родился ребенок, мне было уже тридцать четыре года.

Однажды гуляю я с ребенком в Нескучном саду, я жила тогда на новой квартире, на площади Гагарина. Иду по аллее. Слышу окрик: «Оля». Оборачиваюсь, смотрю, а это Борис, тот самый, который за мной во дворе ухаживал, «сторож». Он тоже с ребенком гулял в Нескучном саду. Думаю, бред какой-то — оба оказа­лись в Нескучном саду с детьми в одно время. На самом деле он меня искал. Через какие-то справочные бюро узнал, какая у меня новая фамилия, где я живу, просле­дил, видимо, мой график, где и как я гуляю, и вот вы­шел навстречу. Начались наши совместные прогулки. Он с ребенком, я с ребенком, рассказывали друг другу свою жизнь, какие-то истории. Он был женат. У него двое детей, две девочки. Видимо, у него не складыва­лись в семье с тещей отношения. Его потянуло на ка­кую-то романтику, на воспоминания, он меня стал ис­кать и нашел. Мы с ним стали встречаться, потом у нас закрутился, завязался роман. И он оставил семью и сде­лал мне предложение. Мы с ним поженились. Со сво­ими детьми он встречался, общался. Материально по­могал. Он высокий, красивый, черноволосый, кудря­вый, с маленькими усиками, веселый, компанейский. Мы жили хорошо. Он меня на руках носил. Помимо ос­новной работы у него было хобби. Он был гонщиком. Принимал участие в гонках, авторалли. Меня катал на гоночной своей машине, мальчишек из двора. Внутри сняты задние сиденья, поставлены укрепительные дуги — он их сам сваривал из труб. Впереди поставлены низ­кие сиденья — почти на полу сидишь.

В тот день под Рузой у них были кольцевые гонки. Он пилот, а рядом сидит штурман, который рассказы­вает, где какой градус поворота. И они заняли третье место. А я была на дне рождения. И вот я первый раз в жизни теряю сознание. Когда пришла в себя, посмот­рела на часы, было шесть вечера. Мне быстро получшело, вскоре я думать обо всем забыла. Около один­надцати возвращаюсь домой — мама сидела с ребенком — и удивляюсь: много чужой обуви стоит. Спрашиваю маму, кто у нас. Она говорит: «Случилось несчастье». Я похолодела. Заходим в комнату: сидят три техника и штурман. Рассказывают: возвращались в Москву, Борис был не за рулем, а сидел рядом с техником, который вел машину. На дорогу выскочил лось. Моментально все произошло, водитель не успел отвернуть, машина столкнулась с лосем. Ему подрубило ноги, он въехал по капоту в салон и рогом пробил висок Борису. Все другие остались живы. Стекло разбилось, и ни цара­пинки ни у кого. Никого не поранило, а его — насмерть. «Во сколько это случилось?» — спросила я. Отвечают: «В шесть часов вечера». Тут обожгло сердце».

 

По словам Финогеева Лось

 

Внутренняя линия Влияния пересекает линию Жизни и выходит за пределы линии Жизни (рис. 4, линия Вли­яния — желтый, линия Жизни — зеленый).

Такое распо­ложение линии Влияния интерпретируется отрицательно для отношений.

Отношения разрываются.

Причины раз­рыва могут быть разнообразны.

Например, партнер мо­жет уехать вообще или надолго и встретить там другую женщину, или отношения не могут продолжаться вследс­твие тривиальных ссор и конфликтов.

Но есть и более се­рьезные обстоятельства: отношения прекращаются в ре­зультате смерти партнера.

Если смерть естественная, то можно не обнаружить никаких дополнительных рисун­ков на линии Влияния; достаточно того, что линия выхо­дит за линию Жизни, это уже показатель.

В этом случае партнеру следует пройти полное обследование.

Если имеет место неестественная (случайная или на­сильственная) смерть, то обычно наблюдаются значки, выражающие нарушения системы самосохранения.

В нашем случае мы видим на линии Влияния прямо­угольное образование с внутренним выпячиванием (на отпечатке это проявляется черным цветом) и пря­моугольничек, совмещенный с треугольной фигурой (рис. 4, красный).

Первый прямоугольник относится к столкновению с лосем.

Вторая группа знаков — к на­сильственной смерти следующего партнера.

Близорукий купидон

Близорукий купидон.

 

«Я училась в медучилище. Был май, приближалась сессия. На лекции по анатомии преподаватель не­много отвлекся. «Вот вы говорите «зрение»?» — вопросил он, глядя на меня. Я пожала плечами. Мне это и в голову не приходило. Преподаватель продолжил: «Зрение — тай­на. Слух — тайна вдвойне. Ухо сложнейший нелинейный орган». Подруга шепнула: «Сел на своего конька». «Главный вопрос в теории зрения или слуха, что в нас или — правильнее — кто в нас видит и слышит, анатомически и физиологически не разрешим». Как он это сказал, во мне пробежала мысль. Она не имела отношения ни к лекции, ни к ее предмету. Светлая точка мысли, как удаляющаяся пуля, сделавшаяся видимой. О чем мысль — не знаю. Но что-то приятно-щемящее. Звонок спас преподавателя от необходимости объяснять отсутствие ответов. Мы вышли в коридор. Тут же подвалил комсорг курса Сергеев: «Так, девушки, записываемся в пионервожатые». «Я в прошлом году была», — вставила подруга. «Вот и отлично! Пионер­вожатые с опытом ценятся вдвойне. После занятий — ко мне».

Он исчез. «Я тоже работала в лагере пионервожатой, — сказала я, — мне нравится». «А мне нет, — поморщилась подруга, — да ведь не откажешься. Дело настолько добро­вольное, аж принудительное». Я не слушала, сквозь толпу студентов, сквозь проем долетел до меня взгляд парня. В сердце шевельнулась сладкая тайна.

Месяц отучились, экзамены сдали. Через два дня выда­ли предписание, в какой лагерь отправляться. Лагерь был от завода. Сначала собрали на инструктаж, потом назна­чили дату отъезда и место сбора. Автобусы отходили от площади перед заводом. Утром вхожу в разноголосое весе­лое море детей и родителей. Поодаль несколько автобусов с табличками «Дети». Собираю пятый отряд, заполняем ав­тобус. Трубят отъезд. Автобусы трогаются. Счастливый мо­мент, впереди дорога, новизна, неизвестность, глаза све­тятся. Хорошо!

Горячие камни города остаются позади. Открываются просторы. К окраине города подступают поля: иные вспа­ханы и чернеют, отдыхает земля, что называется — на па­ру, иные услаждают изумрудной зеленью. Вдали видны де­ревеньки и белые бока ферм. Сворачиваем в лес — узкая колея, автобусы плывут, покачиваясь с боку на бок. Хвой­ный воздух заполняет салон.

Приехали, разместились, началась сумасшедшая интен­сивная жизнь. После отбоя собирались в комнате вожатых. Все вожатые — студенты из разных вузов и даже из разных городов. Остроумие, веселье хлещут через край. Парни по­глядывают на девчонок, девчонки — на парней. Блеск на блеск. Огонь на огонь. Мой взгляд на лету связался со стальными стержнями глаз. Эти глаза я видела уже не раз: на линейке, в столовой, на речке. Парень был красивый, стройный и — главное — высокий, потому что я не ма­ленькая, да и тянет к высоким. Светлая пуля летит назад. Его зовут Борис. Мы одновременно встаем и выходим. Да и другие расходятся парами. Мы идем к реке, говорим, смеемся, беремся за руки. Светлая пуля пробивает сердце.

На следующий день за завтраком ловлю на себе другой взгляд, жгучий и настойчивый. Это другой вожатый — Ми­ша. Он кидает взгляды, как бросают дротики. Опасно для тела. Но оно в невидимой броне и неуязвимо. Вечером со­бираемся в нашей комнате. И откуда берутся такие паузы — сверхъестественно. Но вот пауза, встает Миша и, глядя мне в глаза, будто пьет их, говорит: «Я хотел бы дружить с Леной. Вот Лена — хорошая девушка. И она мне нравит­ся». Я отдираюсь глазами и ищу Бориса. Кругом тишина. Сказано было так, будто что-то уже было, не только друж­ба. Я сижу, корю себя за пунцовые щеки. Говорю: «А чего — я со всеми дружу». Потом ругаю себя за эту фразу, что за чушь несу! Не так надо было ответить, а как — не знаю.

Я смотрю на Бориса и мыслью оправдываюсь — это не так. Он кивает, он понимает. Потом я иду гулять с Бори­сом. Он прижимает к себе, а я невольно отстраняюсь. Не нарочно, а так получается. Инерция воспитания. Рано еще прижиматься — так мне казалось. Борис умный, говорит умные вещи. Однажды заговорил про зрение: «Глаз видит то, что может, а не то, что должен». — «Как это?» — «Глаз видит последнее». — «Не понимаю?» — «Ну вот в анато­мии ты себе мозг представляешь?» — «Да». — «Ну ют, глаз видит мозг, а ума глаз не видит». И опять пронеслась мысль, какая-то удивительная, необыкновенная, но не до­гонишь, так быстро. А он будто догнал и говорит: «И хоро­шо, что не видим. Если мы это увидим и поймем, все рух­нет». — «Что все?» — «Наука, общественные основания, все. Туда лучше не лезть». — «Ты говоришь, прямо как наш профессор». — «Он у вас чокнутый». — «Но ведь и ты го­воришь?» — «А что я? Я тоже сумасшедший», — сказал он и расхохотался. Засмеялась и я. Смешно. Он мне нравил­ся. Так нравился, что не было сил. А тут Миша. Как Бори­са нет, он появляется как из-под земли и говорит без умол­ку, рассказывает какие-то байки, анекдоты, треплется про студенческую жизнь. Нет-нет, да и схватит за руку; обдаст горячим взглядом. Руки как у сталевара. А мне не нравит­ся, и ничего тут не поделаешь. Но как-то он повлиял, как-то незаметно, исподволь что-то отвел, и у нас с Борисом не случилось главного. Это главное было близко, а что за главное, я и не сказала бы. Но знала, что оно есть. Разъе­хались мы. Обменялись адресами. Я писала письма Бори­су Миша писал мне. Борис отвечал скудно, потом ответа долго не было, наконец пришло одно письмо, и оборва­лась переписка. А Миша приехал ко мне, сделал мне пред­ложение. Я ушла от ответа, как бы ни да, ни нет, но ско­рее нет, чем да. Он с виду не особо расстроился. Познако­мился с родителями, сумел их обаять, не понимаю чем. Слова — как из мешка семечки, загипнотизировал, напос­ледок впился в мои губы и сорвал поцелуй, предназначен­ный Борису. И уехал. Потом его забрали в армию. Он отту­да писал. Два или три письма сохранились — прошло трид­цать лет. В одном есть фраза: «Ты для меня идеал на всю жизнь». А мне грустно оттого, что все промахнулись».

Близорукий купидон

На левой руке две линии Влияния пересекают друг дру­га (рис. 4. желтый, оранжевый, л. судьбы — синий).

В воз­растной фазе от восемнадцати до двадцати программа от­ношений работает таким образом, что появляются привя­занности, которые противодействуют друг другу.

Иногда дело доходит до конфликта между претендентами, но ино­гда и не доходит, как в нашем примере.

Но надо учесть, что линии — это не люди, а смысловая схема программы, ко­торая в указанном периоде — от 18 до 20 — работает неод­нократно.

Однако тень отбрасывается на многие годы (т.е. ситуация может повториться в любом возрасте).

 

Ценность неповторимости

Ценность неповторимости


Ценность неповторимости 12.12.02
Костер еще горел. Встал Виктор Кондратьевич. кармана выскользнул черный квадрат. «Ой, — я наклонилась, подняла, — это ваше, из кармана выпало. Что это?» Я протянула ему кожаный футляр. Виктор Кондратьевич сдвинул брови, сделал серьезное лицо. Но в глазах — огоньки. «Т-е, никому ни слова», — сказал он, осторожно оглядываясь. Это было смешно, потому что все были рядом и с любопытством смотрели на нас. Виктор Кондратьевич понизил голос: «Это карманная машина времени». В груди у меня сделалось сладко, но я ощущала подвох. «Как это?» — спросила я. Сама во все глаза глядела, как его руки достают что-то из футляра. Показались две матерчатые корочки, охватывающие стопку листов. «У-у, — разочарованно протянула я, — это же обыкновенная записная книжка». Взрослые рассмеялись. «А вот и нет, — возвысил голос Виктор Кондратьевич, — обыкновенная, когда в ней пусто. А как напишешь в ней чего-нибудь, сразу делается необыкновенная. Откроешь ее где-нибудь и сразу переместишься в прошлое. Вот, пожалуйста». Он раскрыл книжку и прочитал: «23 марта. Заседание научного совета». Он сделал паузу, обратился ко мне: «Сегодня, какое число?» «Девятое мая», — говорю. «А я раз — и мгновенно перенесся в 23 марта. Тут же в глазах зал, где мы сидим. Выступающие, и все что там было. Так-то вот». Я вздохнула: «Я думала: настоящая — сел туда и поехал в прошлое». Он потрепал меня по щеке: «К сожалению, с точки зрения науки настоящая машина времени невозможна».
Мама задумчиво сказала: «А я, если бы и была машина времени, никуда бы не отправилась. Во всяком случае, в прошлое — точно». «Почему?» — спросила я.
Мама вздохнула: «Был у меня такой случай в жизни... — она помолчала. — И я думаю сейчас, что исход его был связан с одной сказанной мною фразой. Скажи я по-другому, неизвестно, что бы со мной стало. Вот так прилетишь на машине времени в прошлое, станешь там собой, которой была, и чего-нибудь не так сделаешь — и все будет по-другому. Не сидели бы мы возле костра этого. Не вышла бы я замуж за папу. Не родились бы наши дочери. Вдруг тебя бы не было? А?» Мама обняла меня. Все крепко призадумались. Я тоже: как это меня бы не было? Я спросила: «Ма, а что это за случай, и какая фраза тебя спасла?»
«Сейчас думаю, странно и смешно, что я могла так сказать, — начала мама, — В 45-м, после войны, я стала работать в комиссии по разделу флота Германии. Чуть не полтора года прожила за границей. Объездила пол-Европы. И в Германии была, и от Англии до Норвегии проехала. Везде к нам, русским, хорошо относились. Просто обожали. Был какой-то необыкновенный подъем. Все чувствовали, что начинается новое время. Новая эпоха. Возглавлял комиссию зам. наркома морского флота. Замечательный был человек, образованный, умный, деликатный, но где надо и нажать умел. После того как мы выполнили нашу миссию, вернулись в Москву. И как тогда бывало, вместо награды этого нашего руководителя взяли под стражу. Меня несколько раз вызывали на допросы. Измором брали: с утра до вечера задают одни и те же вопросы: «Куда он ездил? С кем встречался ? Были ли у него друзья среди иностранцев? Говорил ли он с ними один на один ? Получал ли от них вещи, деньги, письма?» А надо сказать, этот мой руководитель был человек дальновидный: один никуда не ездил, никаких встреч наедине. Всегда вызывал переводчика, меня то бишь. Я составляла запись беседы. Он подписывал. Все на виду. Ничего предосудительного не делал. А следователь знай свое гнет: «Какие разговоры вел? Отсутствовал ли по ночам?» Или вдруг огорошит: «А вы знаете, что он работал на английскую разведку?» Потом совал бумагу, ручку: «Пишите все, что знаете». Пишу. Он бумагу в стол. Потом опять вопросы. Потом опять пишу. Наконец я вспылила: «Сколько можно одно и то же спрашивать?» Он рассердился: «Вы об этом пожалеете». Выбежал из комнаты. Долго его не было. Потом заходит и говорит: «Вас хочет видеть министр». А министром тогда был Абакумов. Мне сделалось страшно. Повели меня по коридорам. У меня ноги подкашиваются. Входим. Огромный кабинет. Стол из орехового дерева с зеленым сукном. Портрет Сталина на стене. Откуда-то выходит высокий, широкоплечий интересный мужчина. Одет в штатское. В хороший, дорогой коричневый костюм. Сесть не предложил. Сам тоже стоял или ходил. Потом оперся задом о стол, полусел. Принялся задавать те же вопросы, что и следователь. Но как-то более умно, что ли. Я отвечаю пращу: не видела, не знаю, ничего такого не было. Видимо, я говорила не то, что ему было надо. Он стал злиться. Сжал скулы, вдруг прикрикнул: «Да вы знаете, где находитесь и с кем говорите?! Я сейчас нажму кнопку, вас отведут в подвал, посадят в камеру, и никогда вы оттуда не выйдете. Сгниете заживо!» Меня ужас охватил. В голове заметались мысли. Одна другую теснит. Не знаю, что делать. Как себя вести. Что говорить. И вдруг с кончика языка фраза слетает — не знаю откуда она взялась, как туда попала — не объяснить. Помимо меня в одну секунду вылетели слова. Мама умолкла. Все зашевелились. Я подергала маму за рукав, заторопила: «Ну, что же ты сказала?» «Да глупую, невозможную вещь. Я выпалила так же громко, как и он: «Но так нечестно!» Вот что я прокричала. Нечестно! И все, и ничего больше. Абакумов, помню, рот приоткрыл. Оторопел. Потом что-то у него пронеслось по лицу. Он поманил следователя и сказал: «Освободите ее». Меня вывели наружу и больше не вызывали».

Ценность неповторимости Цикл статей Вл. Финогеева

Мы изучаем корреляты судьбы родителей на руках ребенка до его рождения. В рамках метода фиксированных позиций линия матери следует после линии отца, если идти от радиального края к ульнарному, т. е. двигаться от стороны большого пальца к ребру ладони (рис. 3—4, линия матери — синий, линия отца — зеленый). На линии матери есть прямоугольное образование (рис. 4 — красный) — знак участия в судебных процессах и разбирательствах.
Владимир ФИНОГЕЕВ

Дополнительная информация