Доля правды

 

Доля правды

Владимир Финогеев

«Есть дни, которые запоминаются больше других. Я был на работе. Вошла Вика, секретарь: «Разрешите, Иван Юрьевич?» Я кивнул. Она положила на стол запечатанный конверт. На лицевой стороне надпись: «Лично». «Вам, — сказала она, — лично». — «Вижу», — сказал я. Она вышла. Я вскрыл конверт. Оттуда выпал диск и записка. Она гласила: «Стоимость диска — пять тысяч долларов. В случае отказа он будет передан вашей жене. Вам позвонят». Я поставил диск на просмотр. На экране мужчина и женщина занимались любовью. Изображение было черно-белое, некачественное. Сыпался песок, бегали белые точки, иногда картина подергивалась и перерастала в мозаику. Я не очень понимал, к чему это. Но тут мужчина повернулся к камере, и я узнал собственное лицо. Я присвистнул. Картинка оборвалась. Вырубил видак. «Грубая, примитивная фальшивка!» Дверь отворилась, показалась Вика: «Вы что-то хотели, Иван Юрьевич?» Я помахал рукой: «Нет-нет, ничего». Она закрыла дверь. Видимо, не помня себя, я произнес это слишком громко. В гневе прошелся по кабинету, но внутри уже была какая-то досада, что-то поднималось, я не понимал что, и вдруг сердце екнуло. Остановился как вкопанный. «Неужели? — спросил я сам себя громко. И ответил: — Нет, не может быть. Это невозможно». Память подленько развернула предо мной воспоминания. В октябре я ездил в Париж, подписывать контракт. После трехдневных обсуждений договор был подписан. Я ужинал в отеле. Впереди были еще сутки. Пройдусь по городу, думал я. Я был расслаблен, весел. Вошла женщина. На ней было черное платье и красные туфли. Не плечах — меховая накидка. Она была ярко-рыжая. Ей было около тридцати. Красива, стройна... Она шла между столиков, копаясь в сумочке. Она прошла мимо, обдав меня ароматом ангела. Что-то стукнуло меня по ботинку. Я наклонился. Небольшая коробочка — красная с золотом. Я поднял — зажигалка. Встал, подошел к женщине. Ресторан был пуст, но она села рядом. Тогда я не придал этому такого значения. Значение зажигалки мне было ясно уже тогда, зажигалка не случайно вывалилась из ее сумочки, и то, что она села рядом, — все наталкивало на мысль: меня хотят «снять». Только теперь, вернувшись в реальность, начинавшую быть мучительной, я понял, в каком именно смысле снять. «Черт! Зачем я на это пошел. Ведь я знал, к чему идет, у меня было твердое намерение не делать ничего такого. Я был женат, я любил свою жену». Подал зажигалку. «Это ваша?» — спросил я по-французски. «Мерси», — сказала она сухо, явно не желая продолжения разговора. Я не был готов к такому повороту. Пожал плечами. Ответил: «Не стоит благодарности». Уже поворачивался, чтобы уйти, она вдруг подняла на меня глаза, синие, как грозовое небо, спросила: «Вы русский?» — «Да», — сказал я. «Садитесь, — сказала она, переходя на русский, лицо ее преображалось, — посидите со мной просто так. Поговорим. Обещайте, что не будете приставать». — «Обещаю». Мы заказали бутылку красного вина. «Понимаете, не с кем поговорить. Я тут уже десять лет. Замужем за французом. Живу в провинции. Муж ездит в Париж и изменяет мне тут». — «Откуда вы знаете, что изменяет?» — «Знаю», — махнула она рукой. Жест был так убедителен, что я не настаивал. Она сказала: «Я это чувствую. Не знаю как. Как я почувствовала, что вы русский? Спроси меня объяснить — не скажу. Приехала сюда, чтобы проследить за мужем». — «Для чего следить, если вы и так знаете». — «Всегда хочется убедиться». — «Ну и?» — «Ничего не получилось». — «Почему?» — «Я знала, где он остановился, — гостиница за углом. Но он там не появился, или я пропустила его, не могу же я торчать весь день у входа. В общем, глупая затея». Она взглянула на меня: «У

Доля правды Влидимир Финогеев

вас нет водки?» — «Есть». — «Хоть глоток настоящей русской водки». — «Она у меня в номере». — «Так пойдемте к вам. Только учтите, ничего такого». — «Хорошо». Мы шли по коридорам. Ее пошатывало, прижимаясь ко мне, она говорила, что в отличие от мужа всегда сохраняла верность. Я открыл дверь, она покачнулась и упала мне в руки. «Сколько вы весите?» — спросил я. — «Килограммов 55». «Никогда еще я не держал в руках столько верности», — сказал я. Она засмеялась с наслаждением. Губы наши встретились. До водки уже не дошло. Я очнулся, перестал топать по кабинету. Я думал о том, как кто-то мог проникнуть в номер и заснять нас на мобильник. Это мнилось невозможным. Тем не менее это произошло. Как, почему — тайна. Одновременно я прикидывал: платить или не платить? Платить нельзя, ибо не будет конца. Не заплатить, диск попадет к жене. Нет гарантии, что он не попадет, если заплатить. Что делать? Признаться жене и просить прощения? Нет, так я потеряю ее, но если не потеряю, лишусь чего-то очень важного в отношениях. Из-за ерунды, ничего не значащего эпизода. Причем я уже забыл подробности, я даже не помню, было ли мне хорошо с ней. Я только помню, что утром терзался чувством вины, переживал, мучился. Для чего тогда все это? Как глупо! И все равно придется сознаться, лучше она узнает от меня.

Скажу, как я люблю ее, как ценю, не могу без нее. Это правда. Позвонил домой. Возник серебряный, чистый голос жены: «Алле? Да, дорогой». — «Мне нужно сказать тебе что-то очень важное», — сказал я. Она встревожилась: «Что случилось?» — «Ничего не случилось, просто хочу что-то тебе сказать». — «Что?» — «Буду дома через час и скажу, хорошо?» — «Хорошо, милый, буду ждать». От ее голоса у меня защемило сердце. Боже мой! Боже мой, какой я кретин. Как ни противно, я посмотрел запись еще раз. Стал думать, почему мое лицо слишком ясное на фоне неясных тел? Что-то не то, какая-то лажа». Зазвонил мобильник. С тяжелым чувством я нажал кнопку: «Слушаю». — «Старик, ты как?» — «Мишка, ты?» — «Я. Ну чего, пять кусков приготовил?» — «Какие пять кусков?» — «Ты диск получил?» Что-то было в его голосе, никак не доходило что. «Это что, твоих рук дело? Где ты это взял, гад такой?» Мишка не выдержал и громоподобно заржал. Я слышал в трубке еще чей-то дружный хохот». Я начинал понимать, но не понимал до конца. Мишка умирал от смеха. Наконец он прохрипел, едва сдерживаясь, чтобы не заржать: «Ванюша, дорогой мой, с первым апреля тебя». — «Кто это придумал, кто это сделал?» — жестко спрашивал я, но волна счастья уже накатывала. «Костька — кто? — ты же знаешь. Он тебе любую виртуалку пришьет». Я рассмеялся: «Я с самого начала

знал, что это фальшивка. Я вас люблю, но вы все-таки порядочные гады». Жене я купил кольцо. «Ты знаешь, я тут неожиданно понял, как ты дорога мне». Она сияла. Я тоже».

Изображение на руке первоапрельской шутки впрямую нам пока не доступно. Но косвенное влияние можно отследить. На правой руке линия путешествия (рис. 4, оранжевый) продолжена в линию влияния (рис. 4, желтый). Линия отношений в браке поначалу слаба (рис. 4, розовый, л. жизни — зеленый), однако после случайной связи в поездке линия отношений явно усилилась (рис. 4, красный). Обладатель сообщил о всплеске влюбленности к собственной жене. Неизвестно, произошло ли бы это без довольно остренького розыгрыша.

 

Безошибочное пространство

Безошибочное пространство.

«На мне зеленая юбка и кофточка в тон. На ногах босоножки. Через плечо холщовая сумка. Лето. Тепло. Около шести. Еду домой. Длинный, как сороконожка, автобус. «Икарус». С гармошкой и вращающимся кругом посредине. Но музыки нет, Еще нет. Влетаю в первую дверь, прохожу внутрь. Встаю. На сиденье лицом к кругу сидит юноша. На нем клетчатая рубашка. Рукава закатаны. Он читает книгу. Я бросила взгляд. Это была английская книга.
Пришла мысль. Нет, мысль уже была — я натолкнулась на нее. Не как на препятствие. Это был долг. У мысли не было истории. Она была следствием, а причина находилась в будущем. Я посмотрела и подумала: вот человек, с которым я буду жить. От метро до дома четыре остановки. Одно чувство высверливает пространство сердца — надо познакомиться. Другое жжет мозг. Боже мой! Выбежала из института, не посмотрела в зеркало. Как я выгляжу? Я забегала в буфет. Вдруг у меня на губе остался салатный лист? Идиотская ситуация. Что делать? Надо продумать ситуацию. Сажусь рядом. Достаю книгу. Книга на французском. Делаю вид, что читаю. Искоса посматриваю на него. Он не обращает внимания. Остановка. Вошла женщина. Он уступил место. Встал, продолжал читать. Я смотрела на него. Изучала взглядом. Беззастенчиво. Он не реагировал. Не было ощущения, что сильно заинтересован. Не видно интереса. Осталось две остановки. Ничего не происходит. Решение не найдено. Одна остановка. Скоро выходить. Я смотрю, волей торможу время, мыслью ломаю пространство, отодвигаю остановку. Не ломается. Все. Встаю. Надо выходить. Момент настал. Но почему он не смотрит? Ведь мы же предназначены друг другу, он должен. Мы должны познакомиться. Не может быть, чтобы этого не произошло. Это предписано. Я смотрю, жду реакции. Если бы он посмотрел, кивнул, улыбнулся, хоть что-нибудь. Ничего. Ничего не было. Я подхожу к двери. Я понимаю. Этого не надо делать. Это ошибка. Автобус останавливается. Я оглядываюсь. Он читает книгу. Как же так? Я выхожу. Двери закрываются. Автобус уехал. Я стояла. Минутная пустота, отчаяние. Потом — новизна. Я прислушалась, осознала: нет ощущения безвозвратности. Я повернулась и пошла домой. Была пятница. Мама открывает дверь. «Мама». — «Да, милая». — «Я встретила человека. Мы будем с ним жить». — «А где вы познакомились?» — «Мы не познакомились». — «Нет?» — «Нет». Мама немного встревожилась: «Садись, поешь, выпей чаю». Села рядом: «С чего ты решила, что будешь жить с ним?» — «Я знаю». Я выпила чаю. Позвонила подруге. «Я встретила человека. Мы будем вместе». — «Класс. Где познакомились?» — «В автобусе. Только мы не познакомились». — «Нет?» — «Нет». — «Я вышла, он уехал». — «Может, ты немного экзальтируешь ситуацию?» — «Я точно знаю».
В понедельник я пришла домой раньше. Переоделась. Взяла книгу. Вышла излома. Села на автобус и поехала к метро. Прошла через стеклянные двери. Встала возле турникетов. Достала книгу и стала читать. Я читала минут двадцать или тридцать. Я оторвала взгляд от страницы. И увидела его. Он шел на меня. Меня охватила паника. Я спрятала книгу, стала думать, как сделать так, чтобы он меня не заметил. Он подходил. Народу было много. Он меня не видел. Я рассчитала так, чтобы он вышел первым, а я пошла за ним. Мы направлялись наружу через разные двери. Перед ним входил мужчина. Он уронил бутылку. Она разбилась. Мужчина застрял в проходе. Пройти было нельзя. Тогда он повернул назад и пошел через мою дверь, оказался за мной. Я сделала вид, что не заметила его. Пошла вперед к остановке. Я знала: он идет за мной. Я дошла до остановки, повернулась лицом. Он приближался. Мы встретились взглядом. Он стал улыбаться. Он подошел прямо ко мне и сказал: «Меня зовут Алексей. Ты извини, что я так затормозился в прошлый раз». Подошел автобус. Мы сели. Проехали на одну остановку больше, вышли, пошли гулять в сквер. Мы долго гуляли и разговаривали. Обменялись телефонами.
Я думала, он позвонит на следующий день. Он позвонил на третий. Мы договорились встретиться. Так начались наши отношения. Потом были странные веши, мы стали случайно встречаться в разных местах. Раз мы договорились встретиться на «Тимирязевской». В нетерпении я выехала раньше. Подумала: пожалуй, это неприлично — приезжать первой. Вышла на «Савеловской», поднялась наверх. Зашла в полусквер. Нашла лавочку. На ней сидит парень. Поднимает голову. Я чуть не вскрикиваю: «Алексей! Ты? Как ты здесь?»
Он говорит: «Я ехал, смотрю, рано, думаю, выйду, посижу здесь минут пятнадцать. А ты как?» — «Я, я, а я?
Мне стало душно, вот решила выйти подышать воздухом».
Однажды выхожу из метро. Думаю, дай поеду на троллейбусе. Я никогда не езжу на троллейбусе, но вот. Захожу. Стоит Алексей,
Мы стали жить вместе, через четыре года поженились. В этот же год родилась первая девочка, еще через три — вторая. Годы бегут, но это незаметно, будто времени нет. А есть только пространство, в котором мы так удачно совпали».

Безошибочное пространство

На левой руке линия Влияния вливается в линию Судьбы, и они вместе создают новую вертикаль (рис. 4, л. Влияния — желтый, л. Судьбы — синий).
То, что линия Влияния не пересекает вертикаль, указывает на длительность отношений.
Перспективность связи также усиливается наличием трех вертикальных рядов (рис. 4, оранжевый).

Ценность неповторимости

Ценность неповторимости


Ценность неповторимости 12.12.02
Костер еще горел. Встал Виктор Кондратьевич. кармана выскользнул черный квадрат. «Ой, — я наклонилась, подняла, — это ваше, из кармана выпало. Что это?» Я протянула ему кожаный футляр. Виктор Кондратьевич сдвинул брови, сделал серьезное лицо. Но в глазах — огоньки. «Т-е, никому ни слова», — сказал он, осторожно оглядываясь. Это было смешно, потому что все были рядом и с любопытством смотрели на нас. Виктор Кондратьевич понизил голос: «Это карманная машина времени». В груди у меня сделалось сладко, но я ощущала подвох. «Как это?» — спросила я. Сама во все глаза глядела, как его руки достают что-то из футляра. Показались две матерчатые корочки, охватывающие стопку листов. «У-у, — разочарованно протянула я, — это же обыкновенная записная книжка». Взрослые рассмеялись. «А вот и нет, — возвысил голос Виктор Кондратьевич, — обыкновенная, когда в ней пусто. А как напишешь в ней чего-нибудь, сразу делается необыкновенная. Откроешь ее где-нибудь и сразу переместишься в прошлое. Вот, пожалуйста». Он раскрыл книжку и прочитал: «23 марта. Заседание научного совета». Он сделал паузу, обратился ко мне: «Сегодня, какое число?» «Девятое мая», — говорю. «А я раз — и мгновенно перенесся в 23 марта. Тут же в глазах зал, где мы сидим. Выступающие, и все что там было. Так-то вот». Я вздохнула: «Я думала: настоящая — сел туда и поехал в прошлое». Он потрепал меня по щеке: «К сожалению, с точки зрения науки настоящая машина времени невозможна».
Мама задумчиво сказала: «А я, если бы и была машина времени, никуда бы не отправилась. Во всяком случае, в прошлое — точно». «Почему?» — спросила я.
Мама вздохнула: «Был у меня такой случай в жизни... — она помолчала. — И я думаю сейчас, что исход его был связан с одной сказанной мною фразой. Скажи я по-другому, неизвестно, что бы со мной стало. Вот так прилетишь на машине времени в прошлое, станешь там собой, которой была, и чего-нибудь не так сделаешь — и все будет по-другому. Не сидели бы мы возле костра этого. Не вышла бы я замуж за папу. Не родились бы наши дочери. Вдруг тебя бы не было? А?» Мама обняла меня. Все крепко призадумались. Я тоже: как это меня бы не было? Я спросила: «Ма, а что это за случай, и какая фраза тебя спасла?»
«Сейчас думаю, странно и смешно, что я могла так сказать, — начала мама, — В 45-м, после войны, я стала работать в комиссии по разделу флота Германии. Чуть не полтора года прожила за границей. Объездила пол-Европы. И в Германии была, и от Англии до Норвегии проехала. Везде к нам, русским, хорошо относились. Просто обожали. Был какой-то необыкновенный подъем. Все чувствовали, что начинается новое время. Новая эпоха. Возглавлял комиссию зам. наркома морского флота. Замечательный был человек, образованный, умный, деликатный, но где надо и нажать умел. После того как мы выполнили нашу миссию, вернулись в Москву. И как тогда бывало, вместо награды этого нашего руководителя взяли под стражу. Меня несколько раз вызывали на допросы. Измором брали: с утра до вечера задают одни и те же вопросы: «Куда он ездил? С кем встречался ? Были ли у него друзья среди иностранцев? Говорил ли он с ними один на один ? Получал ли от них вещи, деньги, письма?» А надо сказать, этот мой руководитель был человек дальновидный: один никуда не ездил, никаких встреч наедине. Всегда вызывал переводчика, меня то бишь. Я составляла запись беседы. Он подписывал. Все на виду. Ничего предосудительного не делал. А следователь знай свое гнет: «Какие разговоры вел? Отсутствовал ли по ночам?» Или вдруг огорошит: «А вы знаете, что он работал на английскую разведку?» Потом совал бумагу, ручку: «Пишите все, что знаете». Пишу. Он бумагу в стол. Потом опять вопросы. Потом опять пишу. Наконец я вспылила: «Сколько можно одно и то же спрашивать?» Он рассердился: «Вы об этом пожалеете». Выбежал из комнаты. Долго его не было. Потом заходит и говорит: «Вас хочет видеть министр». А министром тогда был Абакумов. Мне сделалось страшно. Повели меня по коридорам. У меня ноги подкашиваются. Входим. Огромный кабинет. Стол из орехового дерева с зеленым сукном. Портрет Сталина на стене. Откуда-то выходит высокий, широкоплечий интересный мужчина. Одет в штатское. В хороший, дорогой коричневый костюм. Сесть не предложил. Сам тоже стоял или ходил. Потом оперся задом о стол, полусел. Принялся задавать те же вопросы, что и следователь. Но как-то более умно, что ли. Я отвечаю пращу: не видела, не знаю, ничего такого не было. Видимо, я говорила не то, что ему было надо. Он стал злиться. Сжал скулы, вдруг прикрикнул: «Да вы знаете, где находитесь и с кем говорите?! Я сейчас нажму кнопку, вас отведут в подвал, посадят в камеру, и никогда вы оттуда не выйдете. Сгниете заживо!» Меня ужас охватил. В голове заметались мысли. Одна другую теснит. Не знаю, что делать. Как себя вести. Что говорить. И вдруг с кончика языка фраза слетает — не знаю откуда она взялась, как туда попала — не объяснить. Помимо меня в одну секунду вылетели слова. Мама умолкла. Все зашевелились. Я подергала маму за рукав, заторопила: «Ну, что же ты сказала?» «Да глупую, невозможную вещь. Я выпалила так же громко, как и он: «Но так нечестно!» Вот что я прокричала. Нечестно! И все, и ничего больше. Абакумов, помню, рот приоткрыл. Оторопел. Потом что-то у него пронеслось по лицу. Он поманил следователя и сказал: «Освободите ее». Меня вывели наружу и больше не вызывали».

Ценность неповторимости Цикл статей Вл. Финогеева

Мы изучаем корреляты судьбы родителей на руках ребенка до его рождения. В рамках метода фиксированных позиций линия матери следует после линии отца, если идти от радиального края к ульнарному, т. е. двигаться от стороны большого пальца к ребру ладони (рис. 3—4, линия матери — синий, линия отца — зеленый). На линии матери есть прямоугольное образование (рис. 4 — красный) — знак участия в судебных процессах и разбирательствах.
Владимир ФИНОГЕЕВ

Жидкий круг

 

Жидкий круг.

 

«Стаканы не бумажные. Свет проходит. В стаканах 60 процентов воды. Остальное — Менделеев. На столе бутылка с зеленой этикеткой. За столом два человека. Один — муж, другой — долговязый, худой незнакомец. «Вот, — муж  говорит,    это Миша, товарищ мой».  Миша привстает, протягивает руку, рука железная. «Это жена моя», — кивает муж запоздало. Я выдергиваю руку из тисков. Подхожу к холодильнику, достаю сало, помидоры. Хлеб черный уже лежал на столе, нарезанный крупно. Муж наливает рюмку: «Прими, мать, за знакомство. Мы не просто так пьем, есть причина. Давай». Они взялись за стаканы, подняли и держали у губ. Я выпила свою рюмку, поставила.   Мужчины   пили   медленно,   оттопыривая мизинцы.  Крякнули. Аккуратно поставили стаканы. Отломили хлебушка, приложили к носу. Глаза Миши покраснели, наполнились влагой. «Хороша», — произнес он, глядя на меня. Но ясно — о чем он. «Вот еще повод, — продолжил муж, — сегодня пятница, конец рабочей недели. Это надо отметить». И правда, муж исправно пил по пятницам. Муж подвинул мою рюмку. «Мне хватит, — сказала я, — мне вон шторы надо дошить, а вы отдыхайте». Через несколько дней, в среду, прихожу домой. За столом муж и Миша. На столе бутылка, В ней половина. На газетке вяленая рыба, на тарелках колбаса, зелень. «А сегодня, кажись, среда, али врут календари?» — «Среда — половина недели. Это толчок, чтоб до пятницы дожить. Три дня долой — и слава богу». В пятницу та же картина. Менялась только закуска. Теперь жирная бочковая сельдь, репчатый лук, огурцы. Миша помалкивал. Пили они тихо, ничего не скажешь. Иногда пошумят, но это так — о политике, потом выпьют и утихнут. Правда, напиваются основательно, до «под столом». Миша протягивает нечто завернутое в тряпочку: «Вот — для дома». Разворачиваю — лопатка. Из дерева, ручка изогнута, на ручке — орнамент из цветов. Как в музее. «Сам сделал?» — спросила я. «Он, — вместо Миши ответил муж, — он такие вещи делает — закачаешься.   Покажи   ей   зажигалку».   Миша  полез длинными   угловатыми   пальцами   в  карман,   извлек продолговатый предмет. «А, — цокнул муж, — прям модель!» «Спасибо», — сказала я, поглаживая лопатку. Миша пожал плечами: «Не на чем». Муж налил в стаканы: «Вот за руки его золотые». Выпили. Я вышла в спальню. Слышу, муж вышел в туалет. Я вошла в кухню. «Ты где работаешь?»      спросила  я.   «Нигде.   Так,   машины ремонтирую в гаражах». — «Женат?» — «Был. Пятнадцать лет один». Услышав шум воды в туалете, я вышла. Прихожу в очередную пятницу домой. Муж сидит один, перед ним бутылка. Миши нет. «А где Миша?» — «В тюрьме». — «Как так?» — «Человека сбил, взяли его, судят». — «Так надо что-то делать». — «А что сделаешь? Ничего не сделаешь». Я побежала в суд. Пока судили, читала про себя «Живый в помощи». И читала, и читала, просила Бога помочь. Его освободили в зале суда. Не виноват он. Тот сам под машину попал. Перебегал в неположенном месте. В очередную пятницу муж и Миша пили на кухне. Когда муж вышел, я сказала: «Губишь ты себя. Пьешь. Что ты живешь один? Жена тебе нужна». Миша отвечает: «Да кому я нужен? Кто пойдет за меня?» Я говорю: «Я бы за тебя с удовольствием пошла. Охотно». Это при живом муже. К тому моменту 11 лет прожили. И закрутилось. В конце концов я мужу говорю: «Я за твоего друга замуж выхожу». — «Какой он мне друг? Ты не за друга, за собутыльника выходишь», — усмехается криво. Мы переехали к Мише. Я ему все документы выправила. У него паспорт весь разваливался. Права затертые, замусоленные — он на старом-старом «Москвиче» ездил. Все через своих знакомых сделала. Поехала домой на родину, там у нас одна бабка живет. Я ей рассказала, что замуж выхожу и фамилию меняю. Я с первым-то мужем не меняла фамилию. Бабка выслушала, говорит: «Не меняй фамилию. Новая тебе не подходит. Оставь ту, которая есть». Я не послушала. Как расписались, я закодировала Мишу на два года. Он держался, не пил. Работать нигде не работал, чинил машины. Принесет, бывало, тысячу: «Это вот я на ремонте заработал». Я говорю: «Положи в стенку». Через полчаса говорит: «Так мне это — на бензин и сигареты надо». — «Ну так возьми, раз надо». Он возьмет пятьсот. Через неделю еще пятьсот возьмет. Так что жили на мою зарплату. За месяц до окончания срока кодирования начинает пить и пьет не переставая. Потом опять я его кодирую на два года. Потом поставили ему страшный диагноз, запретили пить и курить. Он сказал: «Еще чего! Как пил, так и буду пить, как курил, так и буду курить». Не взяла его болезнь. Живем дальше. Купили машину. Еще пару лет проходит. Всего уж их пятнадцать пролетело. Раз едем на машине. Миша за рулем. Вроде и не быстро едем. Я смотрю в сторону. Идет толстая тетка в черном костюме, в руках — огромный красный пакет. Останавливается, закуривает, идет, ноги-тумбы переставляет. Чем-то она поразила, не пойму чем. И тут удар, скрежет, меня отбрасывает, ловлю головой стойку. В мою сторону автомобиль въехал. Я повредила голову и плечо. Мише — ничего. Дальше живем. Раньше все было нормально по ночам. А тут вдруг стал говорить — придет из гаража, где машины чинит, или еще откуда, — устал, мол, не могу, нету сил. Не лезь ко мне. Полгода проходит. Раз на кухне сидит, курит, глаз сощурил, говорит «Ну, раз ты такая слепая, слушай, ухожу от тебя, другая женщина у меня». Я дар речи теряю. Он встает, выходит, нет его неделю. Я звоню: «Как же так, Миша? Что ты творишь? Вернись». — «Надоела ты мне. Ты — старуха, чего с тебя взять. А у меня молодая девка». А помню, стоит мне губы подкрасить, он с кулаками за мной носится — ревнует. Так мне тошно, так тяжело стало, думаю, пусть меня кто-нибудь собьет на машине насмерть, чтоб не мучиться. Неделю, две — не живу, боль разрывает душу. Наконец открываю холодильник, вытаскиваю бутылку водки, наливаю стакан, подношу ко рту. Запах мерзкий в мозг бьет. Я плюнула в стакан несколько раз: тьфу-тьфу, проклятая, черное к черному иди, вылила стакан в раковину и всю бутылку, водка в ней, как жидкое зеркало, вся и вытекла, пробулькала в дырочки, нет ее. «Вот еще, буду я нюни распускать, никогда такого не было». Я еду к ним, с милицией забираю Мишу домой. «Я у тебя пока законная жена. Будешь тут жить. На диване на отдельном пока поспишь. И посмотрим, что с тобой делать». Он пить принялся. Девчонка его бросила, опять к мужу вернулась. Тут и я говорю: «Я тебя не держу, иди куда хочешь». А сама жалею его, пропадет он без меня. А я не пропаду — с ним ли, без него ли».

  По словам Финогеева Жидкий круг

После тридцати линия Влияния завязывает взаимоот­ношения с линией Солнца, последняя уходит в 8-е поле, один из коррелятов которого — семья.

Есть взгляды, что роль линии Влияния играет сама линия Солнца, когда она отклоняется к краю ладони (рис. 4, линия Влияния — желтый).

В зоне Марса (пятое поле) линия Влияния сочленяется со знаком негативного Марса, который в данном случае имеет вид линии с загнутым концом, на которой покоится треугольник с перевернутой вершиной (т.е. основание треугольника находится сверху, а вершина внизу (рис. 4, красный).

Данный знак Марса подвигает партнера к пьянству.

Линия Сердца нашей героини расщепилась, нисходящая ветвь устремилась в поле внутри линии Жизни (рис. 4, ветвь сердца — оранжевый, линия Жизни — зеленый), которое отвечает за брак, как бы указывая на причину сердечных страданий.

Ложное ухо

Ложное ухо

Владимир Финогеев

7 Дней

«Обычно он спорил. Редко шел навстречу. Настаивал на своем. Тут согласился. Помолчал, кивнул, произнес: «Хорошо». Если бы он попросил объяснить, я не смогла бы. Никакого объяснения не было. Никаких разумных причин. Никаких предчувствий. Я хорошо спала, никаких снов. Майское утро — свежее, прозрачное. Солнце сверкает в небе. Накрываю завтрак. Тосты, яйца, сыр. Мужу — кофе, себе — чай. Все хорошо. Почти забыты вчерашние обиды. Позавчерашние — точно. Наливаю мужу в чашку черный кофе. Горячий, от него поднимается пар. Ставлю кофейник рядом с плитой. Кофе в чашке застывает зеркалом. Из-под блеска проступает чернота. На долю секунды что-то проносится рядом с головой. Видение — будто в пустоте вьется струйка дыма, не вверх, а наклонно. Мелькнуло еще что-то, очень знакомое, узнаваемое. Быстро исчезло, я не успела ухватить. В тот же миг откуда-то снизу, у груди, вдруг разрывается узкая черная щель. Оттуда дуновение, от которого холод. Быстрое, невесомое дуновение. Я ощущаю не умом, помимо ума, что дымок был раньше, чем щель. Видимо, я замерла на мгновение. Потеряла слух. Издалека голос мужа: «Ты где, что с тобой?» — «Что со мной? Ничего». — «Сахар у нас есть?» — «Сахар... да-да, я слышу, конечно». Открываю дверцу настенного шкафа. Дверца скрипнула. Почудилось, скрип с чем-то связан. С чем? Рука снимает сахарницу, несет ее над столом. Мысли убегают: был страх — вот что было, воспоминание об этом запоздало. Страх так быстро всосался в щель, что я не успела осознать, что он был. А теперь? Теперь его не было. Ничто не напоминает о минутном наваждении. Все чисто. Я поискала страх в груди — его нет, в сердце — покой. Ровные, спокойные биения, без тени тревоги. Непостижимо. Пытаюсь разобраться. Я думаю, уношусь назад во времени, я вспоминаю: да это от кофе. От черного колодца чашки, куда случайно упал взгляд. От него. Обращаю глаза на черную жидкость, смотрю внимательно, длительно, глубоко — тщетно. Лакированная чернь ничего не навевает, не вызывает. Ничего, кроме кофе. За окном — солнце, небо. Комната наполнена светом. Все как-то очень хорошо. Что же это было? Да и было ли? Муж медленно водил ложкой, она звенела о края чашки. Шипел чайник на плите. «Отрежь еще сыру», — попросил он. Я огляделась: «Где-то у нас был сырный нож». Муж повел плечами. Нож лежал на кухонном столе. У ножа была прорезь, щель. Вид ее вызвал какое-то смутное неприятное переживание. Оно не длилось, растаяло, рассеялось, от него осталась дырка. Похожая на досаду. Потом и ее не стало. Я отрезала сыру. Села, отпила чаю. Красно-коричневый прозрачный круг чая, по его поверхности стелется пар. Муж взглянул на часы. Встал: «Мне пора». — «Ты поедешь на машине?» — «Да». Язык сам собой проговорил: «Не езди». Я не то хотела сказать. Но что хотела — забыла, сказалось: «Не езди». Он оглянулся. Удивление пробежало по его лицу. Возникло молчание. Он посмотрел мне в глаза. «Не езди на машине». Возражение замерло на его губах, он стал серьезен. Закивал головой: «Хорошо, поеду на электричке». Он уловил, что происходило: в глазах была не я. И я не от себя говорила. Внутри что-то огромное, невидимое. Его нет. Но в какой-то миг оно шевельнется, и ты чувствуешь его мощь. Идти против бессмысленно. Оно пересилит. Оно говорит за тебя. Муж молча оделся. «Я пошел». — «Будь осторожен». Он кивнул, шагнул за порог. Я закрывала дверь. Сквозь проем видела, как он спускался по лестнице, оглянулся на площадке. Мы кивнули друг другу. Он исчез. Я медленно закрыла дверь. Прошлась по квартире. Что-то менялось. В животе тихо жужжит струна. Низкая, басовая. От нее бегут волны. Я размышляю, хочу разобраться. Ощущаю какую-то

Ложное ухо 1

неправильность, слова «не езди на машине» и муж не согласуются. Не подходят. Они отдельно. Но почему — не ясно. Может, вернуть мужа? Но тут же поднимается твердая волна. Вернуть нельзя, потому что нельзя ехать на машине. Нельзя. Вечером стало известно: мужу защемило ногу в электричке, протащило по перрону. Он упал на сумку, это смягчило падение, отделался легкими ушибами. Потом электричку остановили. Прихрамывая, вернулся домой. Главное — жив. И, в общем, здоров. Все — позади. Тем не менее я не чувствую облегчения. Убеждаю себя: все хорошо, все обошлось. Все кончилось. Но в груди тоска, печаль, близко слезы, ощущение беды. Так же мерно бубнит струна нескончаемую грусть свою. На следующий день приезжает сестра мужа Оля со своим парнем Николаем. Они вместе несколько месяцев. Они приехали поменять зимнюю резину на летнюю. Муж с отцом помогают, рядом гараж, инструменты. Было воскресенье. В понедельник утром Оля с Николаем едут на работу. Их заносит, машину выбрасывает на встречную полосу, разворачивает правой стороной, где сидит Оля. В правую дверь на огромной скорости врезается машина. Сестра мужа погибает на месте. Николай не пострадал. Я иду в храм. Гулкая, наполненная тишина подхватывает душу. На широком подсвечнике потрескивают свечи. Подошла

Ложное ухо 2

служительница. Она загасила сгоревшую свечку. От нее потянулся светлый дымок. Без усилий я вспомнила недостающую часть видения. Свеча. Вот откуда эта серебряная полоска. Задуло свечу, от нее тянулась струйка дыма. Вот что стерлось тогда из памяти. Объяснились печаль, страх, досада, непонимание. Я поняла, что слова «не ездить на машине» были предназначены не мужу — его сестре с другом. Но сказаны они на два дня раньше. Теперь это уже ничего не изменит».

Внутренняя линия мужа имеет нарушения по безопасности — это множественные разрывы линии и прямоугольные образования. Это не первая травма мужа. Ранее он подвергся нападению, получил серьезные повреждения (рис. 4, оранжевый, линия жизни — зеленый). Смерть сестры мужа выражена линией, уходящей к основанию большого пальца. На этой линии также серия приподнятых прямоугольников — опасная аварийность (рис. 4, красный).

Дополнительная информация