Избыток металла

 

Избыток металла.

«Она была невысокого роста. Голубые глаза, пшеничные волосы, красивые руки и обворожительный изгиб шерстяной кофточки. Я погрузился в гипнотическое состояние, из которого меня вывел толчок товарища в бок. Он прошипел: «Не глазей. Она замужем». Мне было семнадцать. Первый курс, первая лекция. «Ты откуда знаешь?» — «Знаю». «Ты с ней знаком?» «Нет». — «Тебе кто сказал про нее?» — «Нет». — «Тогда как ты узнал?» Товарищ посмотрел с издевкой: «Ты на руку посмотри, на правую». — «И что?» — «Там кольцо, «что». «А-а», — протянул я. «Вот тебе и «а», — отрезал товарищ. Я открыл было рот. «Не мешай», — произнес он и устремил взгляд на доску. Я тоже стал слушать. Иначе зачем я здесь? Я заставил себя внимать преподавателю, но голова моя нет-нет да и повернется в сторону девушки, а взгляд побежит, побежит и отыщет. Некоторое время я любовался нежным очертанием ее щеки и уха. Но после слов товарища исчезла безоблачность и то, что смутно ощущалось как перспектива. С каждым взглядом я чувствовал, будто ворую. И все-таки не мог удержаться и воровал. Наконец ей что-то передалось, она обернулась. Она не знала еще зачем, и глаза искали в пространстве причину своего поиска. Сердце мое забилось, я не успел прикрыть веки, ее взгляд пошел в оба мои зрачка и прошил насквозь. И улетел дальше. И еще дальше. Жар залил мне щеки. Я понял, что меня не заметили. Взгляду не на чем было остановиться, как будто был повод, но не было объекта. Она отвернулась. Оказалось, мы учимся в одной группе и ее зовут Ольга. Ей было двадцать три. Я не верил кольцу. Отказывался верить. Но она действительно была замужем. Я научился с ней говорить. Не сразу. Она говорила со всяким, ей это давалось легко. И со мной. Слова ее летали, как голуби. А голос был, как ртуть. Серебристая опасная нежность. Я не мог открыть рта. Мысли как блоки египетские — не проходили сквозь горло. Я не мог смотреть через глаза, боялся, вылетят кровавые клочья души. В груди бился океан. Я удерживал его. Я не хотел воровать. Надо крепиться, — говорил я себе и крепился. Прищуром мастерил ширмы — гасил радужку; возводил баррикады из лицевых мышц — внешнее безразличие. Улыбка не должна ничего значить, — говорил я, — просто улыбка. В институте песчинками, частичками, долями выстраивались внешние отношения — капроновый газ, который скрывал истинную жизнь. Я держался, лишь иногда я быстро входил в пространство, из которого она только что вышла, и вдыхал его аромат. Именно то, что она невысокого роста и волосы светлые. Маленькая, хрупкая и большая грудь, нет, об этом нельзя. И я учился ходить перед ней, говорить, будто мои слова ничего не значили, а во взглядах не было боли, но лишь узкая полоска света. Та, которая отражается от глаз, просто дневной свет, а не свет сердца, и у меня получалось. Минута за минутой, день за днем, месяц за другим — третий курс. Я стал замечать — она не улыбалась, как раньше, в углу рта обнаружилась жесткая складка, а глаза сделались темно-синими. «Что с тобой?» — спросил я. «Развод», — сказала она. Волна в груди чуть не разнесла сердце. «Сочувствую», — сказал я. «Не стоит того», — сказала она. Глаза ее голубели. Она смотрела так прямо, что увернуться нельзя, Я кашлянул: «Может, прогуляемся в парке, после занятий?» Я думал — это только слова. «Да», — сказала она. После занятий мы шли по аллее. Был апрель, снег сошел, светило солнце. Мы шли. Идти было некуда. Бесцельность движения скоро начала беспокоить я жил в общежитии и, кроме стипендии, не имел доходов. Оля остановилась около красивого дома. «Зайдем», - сказала она. Я удивленно оглянулся. «В подъезд?» - спросил я. «Ну, сначала в подъезд», - она улыбалась. Я терялся в догадках. Мы вошли. Полумрак окутал лица. Я трепетал. Океан взорвался. Я впился в ее губы. «Я люблю тебя», — шептал я. Она побежала наверх, я мчатся за ней. Стук ее каблучков сжигал сердце. Она подбежала к двери и достала ключи. Я остановился. Она обернулась, засмеялась: «Я здесь живу». «Ты живешь здесь?» — переспросил я, пораженный, оглядывая роскошную лестничную площадку. «А ты не знал?» — «Нет». — «Тем лучше». Мы вошли. Квартира была огромной. Она предвосхитила вопрос. «Мой отец — директор главного завода в нашем городе». — «Того самого?» — «Того». Кровь стучала везде. Я обнял ее. «Задушишь», — она осторожно высвободилась. Взяла за руку, двигались стены коридора, дверь в комнату открылась сама собой. Комната была узкая, а потолки высокие. «Я давно люблю тебя», — говорил я. Губы ее были мягкие и горячие. «Я знаю, — шептала она, — знаю». Грудь была ослепительно белой, а бедра матовые и тугие. Она представила меня родителям. Они не выразили восторга. Обед прошел в молчании. Мы вышли на улицу. «Мы будем жить у нас», — сказала Ольга. «Нет, — сказал я. — Мы будем жить у нас». «У нас»? — она смотрела снизу вверх. — Ведь ты живешь в общежитии. Где у нас?» «Я нашел место». Она оживилась: «Правда?» Вместо ответа я повел се за собой. Мы пришли к четырехэтажной коробке из серого кирпича. «Но это же общежитие?» — Ольга остановилась. «Это другое общежитие. У нас будет своя комната». — «Как ты это сделал?» — «Я предложил им услуги дворника. Я и тебе нашел работу». — «И?» — «Ты будешь главной уборщицей общежития». Она расхохоталась: «Вот удивил! Пожалуй, я соглашусь». Мы прожили лето и осень, но потом наступила зима. Было холодно, и от одеял несло затхлостью. Однажды она не пришла. Я позвонил ей домой. «Приходи, — сказал она, — будем жить здесь. Папа не против». «Возвращайся, — сказал я, — у нас все будет. Не сейчас. Но будет». «Мы будем жить у нас», — ее голос обнаружил металл. И это была не ртуть. Я молчал. Она положила трубку. Я вышел из телефонной будки. Выпал снег. Если бы я упал, меня бы поволокло к ее дому. Но я стоял. Я сжал зубы, сжал сердце и остался стоять. Она не пришла в институт. Я позвонил. «Ты решил? Ты придешь?» — «Я решил, что придешь ты». — «Я не приду». Теперь я повесил трубку. Она взяла академический. Больше я ее не видел. Через полгода она вышла замуж. Я думал, умру Душа разлилась по телу, и болела каждая его клетка. Помогли грязные полы общежития, которые надо было мыть. И лед на тротуарах — я бился с ним насмерть. Этой борьбой выходила лава из сердца. И амбиции — я хотел доказать, что я вырвусь. И Высоцкий. Он пел держись, браток, и я держался».

Избыток металла По словам Финогеева

Вот явный показатель болезненного разрыва отношений: на правой руке линия влияния входит в первое поле (зону Венеры) (рис. 4, желтый), затем соединяется с глубокой энергичной линией (рис. 4. красный), которая покидает зону Венеры.
Эта короткая пересекающая является фрагментом линии здоровья.
Ей, однако, вменены многие смыслы — от болезней, предпринимательских способностей, стремления к обогащению до духовной эволюции.
Соединяясь с линией влияния, она в нашем случае характеризует жесткий, неуступчивый характер партнера, который ранит всех, кто имел неосторожность не подчиниться.
 Пересечение (красный) указывает на душевную травму, которая проявиться и на соматическом уровне, т.е. вызовет и телесные страдания.

Иллюзорный остаток

 

Иллюзорный остаток.

 

«Надо же, совершенно не испытываю тяги к оружию. Во всяком случае, ничего патологи­ческого». Мать смотрела непонимающе: «А почему ты должен испытывать тягу?» — «Ну как же? Ты сама рассказывала». — «Что я рассказывала?» — «Во мне тогда было шестьдесят сантиметров роста и полпуда весу. Помнишь, чтобы покормить меня, ты забира­лась в оружейный шкаф». Мать рассмеялась: «По­мню, как не помнить. Жили тесно. Казарма, солдаты, поневоле спрячешься. Тогда прятались. Не то, что сейчас». «Я и говорю — кругом предметы настоящей мужской работы: автоматы, карабины, гранаты». «Да какое там, — мать рассмеялась опять, — шкаф пустой был». «Да? — я почесал затылок. — Все равно когда-то они там стояли и потом — запах ружейного масла. Нет, нет, должен был впитать с молоком матери. А почему-то не впитал».

Я отошел к окну. На площади, вытянув руку, сто­ял высокий человек. Из камня. Рука длиннее, чем нужно. Дабы подчеркнуть важность пути, направле­ние которого указывала рука. Теперь выяснилось: это был памятник. Просто памятник, а не указатель. За исполинской фигурой открывалась набережная, за ней — река. Высокий противоположный берег. Слева белеют строгие здания монастыря.

Я вернулся к столу. Мать пила чай. Я сел: «Не знаю, утром вспомнился кусочек детства. Будто увидел. Про­крутилось в голове, как в кино. Отец застегивает пуго­вицу у горла. Оправляет ремень с кобурой. Вытаскивает пистолет. Чем-то щелкает. Я в это время лежу за поро­гом, подглядываю. Играю в шпионов. Прячусь от отца. Отец выходит, поправляет на ходу фуражку. Потом как по волшебству переношусь в казарму. Солдаты моют пол. Я мешаюсь под ногами. Со мной обходятся терпели­во: все-таки сын начальника. И тут же вижу себя в ка­ком-то корыте. Корыто волоком тащится по земле. Оно привязано к сизому дыму. В корыте полно народу. Жирная, хлюпающая глина по краям корыта». «Да ты все спутал».

— «Нет, подожди, сейчас. Мы скользим в корыте по жидкой грязи. Это я хорошо помню. Я реву. Вокруг ме­ня черный колючий вихрь. Я в черном облаке. Лицо го­рит от боли. Мне жутко и страшно». «Да это комары», — удивляется мать моему виденью. Я поднимаю палец, боясь сбиться: «Погоди, погоди, я помню. Навстречу по дороге шла высоченная баба, у нее не было головы. Вместо — на плечах стоял белый самовар. А за спиной — метла. На нее набросились, сняли с нее самовар, он смялся, а у бабы образовалась голова с черной бородой. Самовар надели мне на голову. Я стал задыхаться и за­орал во все горло от ужаса». «Господи! — воскликнула мать. — Чего ты напридумывал. Это мужик ехал на ло­шади. Бесконвойник. За спиной у него был карабин. А на голове накомарник из белой марли. Его остановили, сняли накомарник, надели на тебя. А ты — орать. Ты был кроха совсем — ничего не смыслил». «Да как же, я все помню!» — «Ничего себе, помнит он! Ты все сме­шал. Из разных мест. Корыто действительно было. Так мы добирались до места в тайге, где лагерь располагал­ся. Отец был туда назначен начальником колонии. Вес­ной и осенью ни на чем не проехать. Большое металли­ческое корыто привязывалось к трактору. В корыте — скамейки, человек пятнадцать помещалось. Ехали ча­сов пять. Взрослые едва выдерживали, где уж детям». «Потом, смотри, это мне все сегодня утром припомни­лось. После корыта опять казарма, где полы моют сол­даты. Голые руки по локоть. Палки с темными тряпка­ми. Потом вдруг страшный шум. Барабанная дробь. Беготня. Солдаты раскатывают рукава. Бегут к зеленому ящику. Достают ружья. Сверкают клинки. Я бегу за ни­ми, пытаюсь схватить ружье. Мне не дают. Я ругаюсь на это чрезвычайно. Все выбегают на улицу. Бегут к воро­там. Ворота открываются. Справа и слева от ворот за­бор — аж до самого неба. Я хватаю палку — это мое ру­жье — и бегу за всеми к зеленым воротам. Тут у меня с ноги соскакивает тапка. Я останавливаюсь, роюсь кру­гом, ищу — не нахожу. Думаю: фиг с ней! Бегу в одной тапке, помню, как шелковая пыль просачивается меж пальцев. Натыкаюсь на закрытые ворота. Закрыл их солдат. Я набрасываюсь на него, требую открыть, про­пустить меня. Угрожаю. Сержусь. Наставляю на него палку. Ничего не помогает. Он непреклонен. Потом тут же вижу отца. Его, поддерживая, ведут солдаты. Одеж­да свисает белыми клочьями, лицо в крови, фуражки нет. Вот что я помню». «Ты смотри, — мать поднимает брови, — не думала, что ты помнишь. Бунт у нас слу­чился в колонии. Одного вора в законе приказано бы­ло в изолятор за провинности поместить. А зэки давай его прятать. Ну, отец и отправился на зону. Стал разби­раться. Там на них напала целая группа! Даже пистолет не успел вытащить. С ним было двое всего. Отбивались, да силы неравные. Часовой с вышки увидел, дал оче­редь. Охранную роту подняли по тревоге. А ты, значит, за ними увязался?!» — «Ну как же, на помощь батяне спешил». Я посмотрел ей в глаза: «Сильно их побили?» Мать сжала руки: «Да, серьезно. Если бы не подоспели солдаты, бог знает, что было бы».

Я отошел к окну. По реке против течения плыл се­рый буксир. Я спросил, не поворачиваясь: «А нако­марник, значит, просто отобрали у мужика?» Мать вздохнула: «Время было такое».

 Иллюзорный остаток По словам Финогеева 

Над линией Рождения обладателя (рис. 3—4, жел­тый) наблюдается большое прямоугольное образова­ние (рис. 4, красный).

Первые детские годы прошли в некотором смысле с ограничением свободы.

Ребе­нок жил в глухих местах при лагерях, поскольку отец назначался их начальником.

Линия матери проходит сквозь прямоугольную фигуру (рис. 4, синий).

Дружок

Дружок.

«Глаза ясные, манеры приятные, самоуверенный. Улыбался, смотрел глубоко, произнес: «Давайте дружить». Но смысл, конечно был совершенно другой. И, думаю, не один. Передо мной на столе лежало его личное дело. Он имел жену, ребенка и два красных диплома. Я работала в банке, занималась кадрами и была в составе комиссии по отбору кандидатов на работу в банк. Работать в банке заманчиво. Наш банк в городе самый богатый. Народ шел косяком. Для отбора лучших придумали конкурс. Я сама прошла через сито. Собеседования продолжались часов семь-восемь. Я выучила трудную фразу из работы Ленина на английском языке. Люди, когда заполняют анкету, пишут, что владеют английским языком, а у самих техническое образование - ну чем они владеют? Вот им и вворачиваю эту фразу и говорю, переведите мне. Они глазами хлопают, как переведешь? Ее и по-русски не всякий поймет. Так и с этим парнем было. Он заявляет, мол, знаю английский. А ему бегло цитату. Он слегка увял. До этого был бойкий, а тут немного скис. «Я знаю английский, но не до такой, конечно, степени». Смотрит на меня с уважением. А члены комиссии, едва сдерживаются, чтоб не захохотать. Он был одним из самых грамотных и его решили принять, но он об этом еще не знал. И, видимо, решил «дружбой» со мной повлиять на решение комиссии. Я к его авансам относилась холодно. Он красивый и явно одарен аристократизмом, но по какой-то причине симпатии не вызывал, может из-за того, что был женат. У меня были правила - с женатыми не «дружить». В итоге его приняли. Он зачастил ко мне, говорил, что я ему нравлюсь и он хочет жить со мной. «Знаете что...» - отвечала я. Он бежал впереди, он был смышленый. «Знаю, - говорит, - вас смущает, что я женат. Скажу вам: отношений с женой давно нет, брак - одна видимость. Скажите «да» и я уйду из семьи». «Нет», - отвечала я. Проходит время. Наступило лето. Он приходит и говорит: «Я ушел из семьи и теперь свободен, нам ничто не мешает». Я говорю: «Как вам будет угодно, меня это не волнует». «Учтите, - говорит он, - мне жить негде и я буду жить у вашего подъезда на лавочке. Я люблю только вас и готов ради вас на все». Я думала врет. Пожала плечами. Надо мной в банке сгущались тучи. Комиссию решили упразднить. Скоро меня сократили, а он остался в банке.
Он действительно стал жить у моего подъезда на лавочке. Приходил после работы, располагался - и до утра. Это потрясло. Утром встречает у подъезда, да еще цветы преподнесет. Думаю, сколько же он продержится? Но оказывается вопрос, где-то там на верху был поставлен по другому: сколько продержусь я? День, другой, третий - он ночует на лавочке. Это сказывается на его внешнем виде. Белая рубашка сереет, галстук салится, брюки пузырятся, пиджак мнется, пачкается. У меня щемит сердце при мысли о его непрерывных лишениях, и тяготах при такой "лавочной" жизни. Еще я понимала: его просто уволят с работы престижной и денежной. Меня хватило на неделю. Лицо его осунулось, лицо покрылось густой щетиной, одежда пришла в антисанитарное состояние. Я взяла его в дом. Представила маме, папе, сестре. Нам выделили отдельную комнату. Мои предположения относительно его будущего в банке оказались верными. Его выгнали. Я, к тому времени устроилась на полставки юристом на одном заводике. Он ходил, искал работу, возникли трудности с деньгами. Наконец сказал, что устроился в налоговую службу. Денег прибавилось, но не на много. Вскоре начались странности. Он стал приходить в четыре утра. Придет, поест, ложится - и в семь на работу. Объясняет, что, мол, подрабатывает в ночном клубе. А я уже беременна к тому моменту. Конечно же, это неудобно, тяжело. Я не сплю, жду, он приходит - разогреваю поесть, но терплю ради семьи, человек мучается, грех ругать. И так длится месяца два-три. Затем другие загадки. Идем по магазинам, он все покупает в двух экземплярах, если мне платье, то еще одно точно такое же, если вазу, то к ней копию, даже книги две одинаковые. Я спрашиваю, зачем? Отвечает, мало ли что, потеряется или испортится. Я пожимала плечами. Вещи эти прятал и хранил отдельно. Я думала, что хранил, была уверена. Однажды, я уже на сносях была, вечером - звонит милиция. Суют ордер на обыск. Входят несколько человек с понятыми, и начинается реальный обыск, простукивают стены, просеивают муку, прощупывают одежду. «Что у вас в тазике?» - «Белье замочено». Проверяют белье. Цедят воду, что-то ищут в мыльной пене. «Отвечайте, где изумруды и бриллианты?» Я полулишилась речи, я в ступоре. Мои юридические познания выветрились в момент, ничего не могу вспомнить из кодекса. Я говорю: «Объясните, в чем дело?» - «Ваш муж - государственный преступник, он украл двести миллионов». Я не верю, бред, полный бред. На утро звонит прокурор города, уговаривает сотрудничать со следствием, добровольно выдать деньги и ценности. «Вас подозревают в соучастии. У вас юридическое образование и вы придумали эту схему». – «Какую схему?» - «Муж приезжал на фермы, и торговые точки, предъявлял предписание налоговой полиции о выемки кассы. При недочетах, а они всегда есть, требовал деньги, иначе, мол, дело в производство. Ему давали, он рвал предписание и уезжал. Полгорода обобрал». Я говорю, ничего не знаю, денег не видела, в то, что он делал, не могу поверить. Прокурор еще говорит, кроме бывшей жены и меня, у него есть еще девушка, она беременна. «Вам всем надо встретиться и помочь отыскать деньги». Разверзлись такие бездны, что появление девушки я восприняла без всяких чувств. Я поехала с сестрой к этой девушке. Мы ее долго ждали, я в шубе и валенках. Она пришла около одиннадцати. «Мне надо с вами поговорить», - сказала я. - «Пожалуйста». Проходим. В квартире меня ожидал шок. Я оглядывалась и находила вторые экземпляры книг, ваз, скатертей, штор, духов и платьев. Вот оно что. Я смотрела на девушку: низкорослая, нескладная, с кривыми ногами, вся в прыщах. А у нее на первом этаже косметический кабинет, ну спустись вниз, какие проблемы? Где и как он ее нашел? Про деньги и ценности ей было неизвестно. Мы ушли. Меня вызывали на допросы, но я проявила такой непроизвольный дебилизм - у меня и правда голова отнялась - что от меня отстали. Усомнившись, что я могу быть мозгом предприятия. Мой «дружок» позвонил из изолятора, предложил расписаться. Мелькнула картинка: черный космос, далекая орбита Плутона, и он на этом Плутоне летит и не знает, что есть Земля, и есть какой-то порядок и правила. Я говорю, нет, не будем регистрироваться. Хватит. Ему дали большой срок, который он не отсидел и половины. Выпустили за хорошее поведение, смекалку и актерские данные. А денег так и не нашли».

Дружок Влидимир Финогеев

Восходящая линия от линии Жизни (рис. 4, синий, л. Жизни - зеленый) в индийской традиции толкуется, как брак (одно из значений). 
Обратим внимание: восходящая линия остановлена прямоугольной фигурой, которая выражает столкновения с законом (рис. 4, красный).
Отсюда интерпретация: брак прерван уголовным делом партнера с последующим заключением в тюрьму.

Доля правды

 

Доля правды

Владимир Финогеев

«Есть дни, которые запоминаются больше других. Я был на работе. Вошла Вика, секретарь: «Разрешите, Иван Юрьевич?» Я кивнул. Она положила на стол запечатанный конверт. На лицевой стороне надпись: «Лично». «Вам, — сказала она, — лично». — «Вижу», — сказал я. Она вышла. Я вскрыл конверт. Оттуда выпал диск и записка. Она гласила: «Стоимость диска — пять тысяч долларов. В случае отказа он будет передан вашей жене. Вам позвонят». Я поставил диск на просмотр. На экране мужчина и женщина занимались любовью. Изображение было черно-белое, некачественное. Сыпался песок, бегали белые точки, иногда картина подергивалась и перерастала в мозаику. Я не очень понимал, к чему это. Но тут мужчина повернулся к камере, и я узнал собственное лицо. Я присвистнул. Картинка оборвалась. Вырубил видак. «Грубая, примитивная фальшивка!» Дверь отворилась, показалась Вика: «Вы что-то хотели, Иван Юрьевич?» Я помахал рукой: «Нет-нет, ничего». Она закрыла дверь. Видимо, не помня себя, я произнес это слишком громко. В гневе прошелся по кабинету, но внутри уже была какая-то досада, что-то поднималось, я не понимал что, и вдруг сердце екнуло. Остановился как вкопанный. «Неужели? — спросил я сам себя громко. И ответил: — Нет, не может быть. Это невозможно». Память подленько развернула предо мной воспоминания. В октябре я ездил в Париж, подписывать контракт. После трехдневных обсуждений договор был подписан. Я ужинал в отеле. Впереди были еще сутки. Пройдусь по городу, думал я. Я был расслаблен, весел. Вошла женщина. На ней было черное платье и красные туфли. Не плечах — меховая накидка. Она была ярко-рыжая. Ей было около тридцати. Красива, стройна... Она шла между столиков, копаясь в сумочке. Она прошла мимо, обдав меня ароматом ангела. Что-то стукнуло меня по ботинку. Я наклонился. Небольшая коробочка — красная с золотом. Я поднял — зажигалка. Встал, подошел к женщине. Ресторан был пуст, но она села рядом. Тогда я не придал этому такого значения. Значение зажигалки мне было ясно уже тогда, зажигалка не случайно вывалилась из ее сумочки, и то, что она села рядом, — все наталкивало на мысль: меня хотят «снять». Только теперь, вернувшись в реальность, начинавшую быть мучительной, я понял, в каком именно смысле снять. «Черт! Зачем я на это пошел. Ведь я знал, к чему идет, у меня было твердое намерение не делать ничего такого. Я был женат, я любил свою жену». Подал зажигалку. «Это ваша?» — спросил я по-французски. «Мерси», — сказала она сухо, явно не желая продолжения разговора. Я не был готов к такому повороту. Пожал плечами. Ответил: «Не стоит благодарности». Уже поворачивался, чтобы уйти, она вдруг подняла на меня глаза, синие, как грозовое небо, спросила: «Вы русский?» — «Да», — сказал я. «Садитесь, — сказала она, переходя на русский, лицо ее преображалось, — посидите со мной просто так. Поговорим. Обещайте, что не будете приставать». — «Обещаю». Мы заказали бутылку красного вина. «Понимаете, не с кем поговорить. Я тут уже десять лет. Замужем за французом. Живу в провинции. Муж ездит в Париж и изменяет мне тут». — «Откуда вы знаете, что изменяет?» — «Знаю», — махнула она рукой. Жест был так убедителен, что я не настаивал. Она сказала: «Я это чувствую. Не знаю как. Как я почувствовала, что вы русский? Спроси меня объяснить — не скажу. Приехала сюда, чтобы проследить за мужем». — «Для чего следить, если вы и так знаете». — «Всегда хочется убедиться». — «Ну и?» — «Ничего не получилось». — «Почему?» — «Я знала, где он остановился, — гостиница за углом. Но он там не появился, или я пропустила его, не могу же я торчать весь день у входа. В общем, глупая затея». Она взглянула на меня: «У

Доля правды Влидимир Финогеев

вас нет водки?» — «Есть». — «Хоть глоток настоящей русской водки». — «Она у меня в номере». — «Так пойдемте к вам. Только учтите, ничего такого». — «Хорошо». Мы шли по коридорам. Ее пошатывало, прижимаясь ко мне, она говорила, что в отличие от мужа всегда сохраняла верность. Я открыл дверь, она покачнулась и упала мне в руки. «Сколько вы весите?» — спросил я. — «Килограммов 55». «Никогда еще я не держал в руках столько верности», — сказал я. Она засмеялась с наслаждением. Губы наши встретились. До водки уже не дошло. Я очнулся, перестал топать по кабинету. Я думал о том, как кто-то мог проникнуть в номер и заснять нас на мобильник. Это мнилось невозможным. Тем не менее это произошло. Как, почему — тайна. Одновременно я прикидывал: платить или не платить? Платить нельзя, ибо не будет конца. Не заплатить, диск попадет к жене. Нет гарантии, что он не попадет, если заплатить. Что делать? Признаться жене и просить прощения? Нет, так я потеряю ее, но если не потеряю, лишусь чего-то очень важного в отношениях. Из-за ерунды, ничего не значащего эпизода. Причем я уже забыл подробности, я даже не помню, было ли мне хорошо с ней. Я только помню, что утром терзался чувством вины, переживал, мучился. Для чего тогда все это? Как глупо! И все равно придется сознаться, лучше она узнает от меня.

Скажу, как я люблю ее, как ценю, не могу без нее. Это правда. Позвонил домой. Возник серебряный, чистый голос жены: «Алле? Да, дорогой». — «Мне нужно сказать тебе что-то очень важное», — сказал я. Она встревожилась: «Что случилось?» — «Ничего не случилось, просто хочу что-то тебе сказать». — «Что?» — «Буду дома через час и скажу, хорошо?» — «Хорошо, милый, буду ждать». От ее голоса у меня защемило сердце. Боже мой! Боже мой, какой я кретин. Как ни противно, я посмотрел запись еще раз. Стал думать, почему мое лицо слишком ясное на фоне неясных тел? Что-то не то, какая-то лажа». Зазвонил мобильник. С тяжелым чувством я нажал кнопку: «Слушаю». — «Старик, ты как?» — «Мишка, ты?» — «Я. Ну чего, пять кусков приготовил?» — «Какие пять кусков?» — «Ты диск получил?» Что-то было в его голосе, никак не доходило что. «Это что, твоих рук дело? Где ты это взял, гад такой?» Мишка не выдержал и громоподобно заржал. Я слышал в трубке еще чей-то дружный хохот». Я начинал понимать, но не понимал до конца. Мишка умирал от смеха. Наконец он прохрипел, едва сдерживаясь, чтобы не заржать: «Ванюша, дорогой мой, с первым апреля тебя». — «Кто это придумал, кто это сделал?» — жестко спрашивал я, но волна счастья уже накатывала. «Костька — кто? — ты же знаешь. Он тебе любую виртуалку пришьет». Я рассмеялся: «Я с самого начала

знал, что это фальшивка. Я вас люблю, но вы все-таки порядочные гады». Жене я купил кольцо. «Ты знаешь, я тут неожиданно понял, как ты дорога мне». Она сияла. Я тоже».

Изображение на руке первоапрельской шутки впрямую нам пока не доступно. Но косвенное влияние можно отследить. На правой руке линия путешествия (рис. 4, оранжевый) продолжена в линию влияния (рис. 4, желтый). Линия отношений в браке поначалу слаба (рис. 4, розовый, л. жизни — зеленый), однако после случайной связи в поездке линия отношений явно усилилась (рис. 4, красный). Обладатель сообщил о всплеске влюбленности к собственной жене. Неизвестно, произошло ли бы это без довольно остренького розыгрыша.

 

Желание

 

Желание

Владимир Финогеев

«Однажды мне ударяет в голову: хочу в Италию. Никуда не хочу. Хочу туда. Я взяла несколько уроков итальянского. И мы с подругой поехали в Италию отдыхать. И вот — такого у меня еще никогда не было. Я спускаюсь с трапа самолета. Ночь. Темно. Воздух. Первый вдох, и все. Мне больше ничего в этой жизни не надо. Только от одного наркотика такое удовольствие получают — от «счастья». Я поняла: я хочу здесь быть. Все мне нравится. Сумасшедшее ощущение. Впоследствии моя подруга познакомилась в этой поездке со своим будущим мужем-итальянцем и уехала туда жить. Я стала приезжать к ней отдыхать, так прошло три года. Я ездила к ней на каникулы, на лето. У ее мужа был троюродный брат. Я познакомилась с этим братом. У них был дом в этом городке, на горе. Летом римляне выезжают на побережье, зимой — в горы. Мы общались довольно-таки тесно, так что он перешел в разряд жениха. Он мне сделал долгосрочную визу. Я поехала в Рим на три месяца. Он оказался человеком специфическим. Когда я приезжала раньше, все было нормально: дискотеки, друзья, поездки. Он красиво ухаживал, был инициативным. В этот раз все по-другому. Мы жили в доме с его родителями. Спали в разных комнатах. Мы просто дружили. У меня большая красивая комната со старинной мебелью, огромной кроватью. Из окна видна небольшая площадка и дерево. На другой стороне — вход в супермаркет. Справа от дома — дорога в город. Мы все еще куда-то ходили, какие-то друзья. Но чаще он работал, я была предоставлена самой себе, бродила по Риму, посмотрела все, что можно посмотреть. Отношения не складывались. Я возвращалась в комнату. Садилась у окна, смотрела на дорогу. Что я тут делаю, зачем я здесь? И так становилось тоскливо. Невыносимо. И желание возникло как крик души, чтобы встретить кого-то, хотелось ярких эмоций. Однажды мы ехали с моим «женихом» к каким-то друзьям. Было темно. Мы заблудились, не можем найти улицу, ездим туда-сюда, крутимся где-то рядом. Останавливаемся, чтобы посмотреть карту. Тихая улочка. Ни одного человека, ни одной машины. Маленькая площадь. Маленькая церковь. Над церковью огромная, огромная звезда. Сумасшедшего размера и очень низко. Я смотрю: табличка на стене — площадь Св. Анастасии. Сердце екнуло — мое имя Анастасия. Я нахожу это место на карте, и улица, которую мы ищем, прямо напротив. Проходит некоторое время. Приезжает в Италию моя мама, она останавливается у подруги в маленьком городке. Я поехала на три дня к маме. Потом она улетала, я еду провожать ее в аэропорт Римини. Мне потом надо вернуться из аэропорта к подруге, переночевать и вернуться в Рим. Я сказала агенту турфирмы, которая маму провожала, что мне надо вернуться обратно. Она говорит, это не проблема. Вон молодой человек, он встречает клиента. Он тебя отвезет. Высокий темноволосый молодой неаполитанец. Нас знакомят. Он несколько раз подходит, говорит, отвезет меня, привел переводчика, думал, я не понимаю. Проявил повышенное внимание. Он встретил клиента, повез нас назад. Его глаза постоянно ловили мой взгляд в зеркале заднего вида. Привез к подруге, помог с вещами, дал свой телефон. Я записала его на пачке сигарет, это его обидело. «Телефон записывают на пачке сигарет, чтобы потерять или выбросить». В тот же вечер пошли с подругой на дискотеку. Я решила ему позвонить, сбросила сообщение: мы там-то, приходи, если хочешь. Он мне ответил, что он бы с радостью, но сегодня не может. С этого началось наше общение. Утром он прислал 20 эсэмэс. На следующий день я уехала в Рим. Я где-то в музее. Приходит сообщение: «Труфалино, бабочка, где ты, что делаешь, как твои дела, как настроение?» Как это вошло в меня, соединилось с чем-то, как будто я из гусеницы — в бабочку, и крылья выросли, и паришь над миром. Дня три прошло, я брожу по Риму и набредаю на церковь Св. Анастасии. Я зашла, помолилась. Выхожу, вечер, никого нет, небольшая площадь, каменная скамейка, сажусь. И мне звонит неаполитанец. Приятный разговор, и ощущение счастья полнейшее. Неделю мы переписывались, перезванивались, общались по телефону. Он рассказывал о себе. Я о себе. Договорились встретиться. Он отвозил туриста в аэропорт. Мне до аэропорта 40 минут на электричке. Еду, мы там встречаемся. Уже все влюбленные после недели общения. Потом едем на берег моря и гуляем. Прогуляли полдня в эйфории, в жуткой влюбленности. Надо возвращаться в Рим. Мы расстались. Потом я нашла повод поехать к подруге, в городок, где жил мой новый знакомый. И начался бурный роман с неаполитанцем. Я приезжала несколько раз. Мы колесили по Италии, ездили в Неаполь. Это была страсть безумная, сумасшедшая. У его семьи был ресторан. Мы едем мимо, ресторан закрыт, сиеста, все отдыхают. Он для меня открывает ресторан, разжигает печь, раскатывает тесто, готовит неаполитанскую пиццу. Это так было красиво, так трогало. Потом мы обедали с его семьей, было забавно, я не понимала ни одного слова, неаполитанский диалект — это другой язык. И вдруг я узнаю, что у него есть невеста. Вообще у них так принято: женихом и невестой становятся в

Желание По словам Финогеева 

16 лет. Они обручены, все это знают, и они встречаются. Невеста в другом городе. Расстались мы так же бурно, как все это началось. Ужасно. Любая женщина видит не разлуку, а продолжение отношений, что они должны перейти во что-то большее. Только секс сумасшедший мне уже не интересен. Хотелось большего. Наверное, я себе насочиняла какую-то будущую жизнь, которая была невозможна. Лето. Жуткая жара. Мы едем в авто. И начинаем ругаться. Я на следующий день в Москву, чемодан был в машине. Грянули итальянские страсти. Мы ругались, мы матерились, мы кричали. Началось с того, что он начал про свою невесту рассказывать. Я стала цепляться к мелочам, раздувать: ты меня не любишь, я тебе не нужна. Ты со мной только ради этого. Снежный ком. Развилось в такую бурю! А мне на следующий день в аэропорт. И он меня прямо высаживает на обочине. Как началось бурно, так бурно и закончилось. От неаполитанца были гневные звонки. Жуткие эсэмэс. Проклятия. Десять лет прошло, а я вспоминаю эту историю с удовольствием. За всю жизнь — это самая яркая влюбленность. Да еще так скандально расстаться, такого не было никогда. Но мое желание было исполнено».

Способность к бурным отношениям на руке выражается комплексом средств. Из них сегодня назовем сильно изогнутую линию сердца, известную своим энергичным выражением чувств и интенсивным романтизмом (рис. 4, линия сердца — желтый). Второе — это расстояние (рис. 4, круг) между линией головы (рис. 4, оранжевый) и линией жизни (рис. 4, зеленый). Расстояние между линией головы и линией жизни — признак независимого поведения, способности действовать и, в некоторых случаях, терять контроль над сильными чувствами. Ветвь от линии жизни к линии судьбы (рис. 4, красный) передает последней (рис. 4, линия судьбы — синий) в нашем примере массу земной (чувственной) энергии для горения страстей.

Дополнительная информация