Жизнь в зоне жизни

 

Жизнь в зоне жизни.

«Познакомились с будущим мужем за полгода до войны, Великой, Отечественной.
Сегодня уже надо добавить, а раньше было понятно, какой войны. За три месяца поженились. За месяц выехали в летние лагеря - он был военным, мы жили в военном городке под Москвой. Нам дали домик, маленький, продуваемый, летний, но нас тогда это не волновало - главное вместе и без соседей.
Сразу, как по радио пришло сообщение, он собрался и ушел. Вернулся ночью. Сказал: «Завтра - на фронт».
Утром рано взял вещмешок, мы простились, и он вышел. Мне казалось ненадолго. Думалось, скоро увижу. И он так считал, не надолго, мол, ждать. Сижу дома, объявляют, чтобы не выключали радио, потому, что будут сообщать, что делать. Через полчаса, может, девчата - офицерские жены - целой толпой ввалились в комнату. Мы давай друг другу рассказывать, кто что знал. Потом Зина, она отчаянная была, говорит: «Побежали, мужей проводим», хотя нам это запретили. Мы со всех ног под командованием Зинки несемся к месту, откуда их отправляли. Там оцепление из солдат - не пускают. Мы в обход, через песок пробрались и - к машинам. Нашла я своего Колю, но стал делать знаки, чтобы, мол, не подходила. По лицу догадываюсь, неудобно ему, что жена приказ нарушает. Молодые были, глупые, а он только первое звание получил. Стою поодаль.
Сели они в машины, повезли их, сердце екнуло, что как не вернется, хотя до этой минуты чувствовала, что не могут его убить. Слезы текут, ничего не могу с собой сделать. Тут другие бабоньки появились, все ревут.
Через месяц получила от него весточку. Потом нет и нет от него писем. Полгода проходит. Ничего не знаю, где он, что с ним. Вдруг извещение - пропал без вести. Я спокойно это приняла, но в груди все задрожало. Потом приходит похоронка, мол, убит, пал в бою таком-то. Я не верю. Разрываю на мелкие кусочки в ведро. Прилепилась к тому, что без вести пропал, а значит - жив. Приходит еще одна похоронка. Я ее туда же. Больше не приходило.
Война закончилась. Победа! Радости было! Мужья возвращаются. Моего нет. А до этого, после похоронок ко мне стали свататься, и родня - подруг то не было, всех эвакуация разметала - настаивала: выходи, мол, замуж. Но я говорю: «Нет, жив». «Какое жив! - кричат. - после двух похоронок-то?» - А я говорю: «Нет, не выйду замуж».
Вдруг письмо в ноябре 45-го от мужа. Пишет, что был в плену. А теперь в каком-то лагере. Я собралась - и туда. Отпустили его, и мы вместе вернулись домой. Стали жить, работать. Однажды приехали за ним ночью и забрали. Передать не могу, что со мной сделалось. Наутро вернулся, говорит: «Просто проверка, бывших пленных проверяют» Так еще пару раз было. Как-то забрали, а наутро он не пришел. Я - в органы. Что, как, где? Мне следователь говорит, мол, засудят его, как врага народа, но потом наклонился ко мне и говорит тихо: «Делу можно помочь» и глаза делает многозначительные. Я поняла и понеслась за деньгами. Не домой - дома денег нет. Собрала по знакомым триста рублей. И назад. Вхожу, кладу сверток следователю на стол. Тот развернул, посмотрел, вызвал милиционера и говорит: «Арестовать ее, она мне взятку предлагает». Меня в камеру. А к этому времени муж мой, оказывается, давно дома был и меня поджидал. Его отпустили. А я в тюрьме. Нашли мне адвоката. Та говорит: «Этот следователь никогда меньше тысячи не берет, а ты ему триста. Вот он и завел дело. Ну, если он такой подлый, то и ты ни в чем не признавайся, говори: деньги для мужа несла, и на обертке, мол, было написано: «передать мужу» и фамилия».
Суд оправдал меня. Вернулась домой. С тех пор никогда с мужем не разлучались. Прожили тридцать девять лет вместе».

Жизнь в зоне жизни По словам Финогеева

По индийским наблюдениям, если линия здоровья соединяется с линией привязанности или, иначе, линией Брака, то отношения, связь с мужем (или женой, если рука мужская) являются для данного лица самой важной, самой ценной, самой дорогой частью жизни.
Такой, как само здоровье.
Вилка с мощной восходящей ветвью свидетельствует о будущем вдовстве и отказе от самой мысли нового замужества.
Однако толкование не является однозначным.
При других показателях, например дефектных или отсутствующих линиях влияния в зоне Венеры, которые выражают стабильность связи, или других указаний на несчастливый брак, данный рисунок трактуется как:
а) хотя брак не состоялся, жена не может уйти от мужа, в силу того, что ее материальный статус полностью зависит от мужа.
Или она думает, что зависит.
Если это мужская рука, то он не оставляет жену из-за карьерных или профессиональных интересов, хотя материальные соображения тоже могут иметь место;
б) партнер может стать причиной или толчком к началу каких-то заболеваний у обладателя знака;
 в) страсть к партнеру так велика, что может заболеть от любви.

Дружок

Дружок.

«Глаза ясные, манеры приятные, самоуверенный. Улыбался, смотрел глубоко, произнес: «Давайте дружить». Но смысл, конечно был совершенно другой. И, думаю, не один. Передо мной на столе лежало его личное дело. Он имел жену, ребенка и два красных диплома. Я работала в банке, занималась кадрами и была в составе комиссии по отбору кандидатов на работу в банк. Работать в банке заманчиво. Наш банк в городе самый богатый. Народ шел косяком. Для отбора лучших придумали конкурс. Я сама прошла через сито. Собеседования продолжались часов семь-восемь. Я выучила трудную фразу из работы Ленина на английском языке. Люди, когда заполняют анкету, пишут, что владеют английским языком, а у самих техническое образование - ну чем они владеют? Вот им и вворачиваю эту фразу и говорю, переведите мне. Они глазами хлопают, как переведешь? Ее и по-русски не всякий поймет. Так и с этим парнем было. Он заявляет, мол, знаю английский. А ему бегло цитату. Он слегка увял. До этого был бойкий, а тут немного скис. «Я знаю английский, но не до такой, конечно, степени». Смотрит на меня с уважением. А члены комиссии, едва сдерживаются, чтоб не захохотать. Он был одним из самых грамотных и его решили принять, но он об этом еще не знал. И, видимо, решил «дружбой» со мной повлиять на решение комиссии. Я к его авансам относилась холодно. Он красивый и явно одарен аристократизмом, но по какой-то причине симпатии не вызывал, может из-за того, что был женат. У меня были правила - с женатыми не «дружить». В итоге его приняли. Он зачастил ко мне, говорил, что я ему нравлюсь и он хочет жить со мной. «Знаете что...» - отвечала я. Он бежал впереди, он был смышленый. «Знаю, - говорит, - вас смущает, что я женат. Скажу вам: отношений с женой давно нет, брак - одна видимость. Скажите «да» и я уйду из семьи». «Нет», - отвечала я. Проходит время. Наступило лето. Он приходит и говорит: «Я ушел из семьи и теперь свободен, нам ничто не мешает». Я говорю: «Как вам будет угодно, меня это не волнует». «Учтите, - говорит он, - мне жить негде и я буду жить у вашего подъезда на лавочке. Я люблю только вас и готов ради вас на все». Я думала врет. Пожала плечами. Надо мной в банке сгущались тучи. Комиссию решили упразднить. Скоро меня сократили, а он остался в банке.
Он действительно стал жить у моего подъезда на лавочке. Приходил после работы, располагался - и до утра. Это потрясло. Утром встречает у подъезда, да еще цветы преподнесет. Думаю, сколько же он продержится? Но оказывается вопрос, где-то там на верху был поставлен по другому: сколько продержусь я? День, другой, третий - он ночует на лавочке. Это сказывается на его внешнем виде. Белая рубашка сереет, галстук салится, брюки пузырятся, пиджак мнется, пачкается. У меня щемит сердце при мысли о его непрерывных лишениях, и тяготах при такой "лавочной" жизни. Еще я понимала: его просто уволят с работы престижной и денежной. Меня хватило на неделю. Лицо его осунулось, лицо покрылось густой щетиной, одежда пришла в антисанитарное состояние. Я взяла его в дом. Представила маме, папе, сестре. Нам выделили отдельную комнату. Мои предположения относительно его будущего в банке оказались верными. Его выгнали. Я, к тому времени устроилась на полставки юристом на одном заводике. Он ходил, искал работу, возникли трудности с деньгами. Наконец сказал, что устроился в налоговую службу. Денег прибавилось, но не на много. Вскоре начались странности. Он стал приходить в четыре утра. Придет, поест, ложится - и в семь на работу. Объясняет, что, мол, подрабатывает в ночном клубе. А я уже беременна к тому моменту. Конечно же, это неудобно, тяжело. Я не сплю, жду, он приходит - разогреваю поесть, но терплю ради семьи, человек мучается, грех ругать. И так длится месяца два-три. Затем другие загадки. Идем по магазинам, он все покупает в двух экземплярах, если мне платье, то еще одно точно такое же, если вазу, то к ней копию, даже книги две одинаковые. Я спрашиваю, зачем? Отвечает, мало ли что, потеряется или испортится. Я пожимала плечами. Вещи эти прятал и хранил отдельно. Я думала, что хранил, была уверена. Однажды, я уже на сносях была, вечером - звонит милиция. Суют ордер на обыск. Входят несколько человек с понятыми, и начинается реальный обыск, простукивают стены, просеивают муку, прощупывают одежду. «Что у вас в тазике?» - «Белье замочено». Проверяют белье. Цедят воду, что-то ищут в мыльной пене. «Отвечайте, где изумруды и бриллианты?» Я полулишилась речи, я в ступоре. Мои юридические познания выветрились в момент, ничего не могу вспомнить из кодекса. Я говорю: «Объясните, в чем дело?» - «Ваш муж - государственный преступник, он украл двести миллионов». Я не верю, бред, полный бред. На утро звонит прокурор города, уговаривает сотрудничать со следствием, добровольно выдать деньги и ценности. «Вас подозревают в соучастии. У вас юридическое образование и вы придумали эту схему». – «Какую схему?» - «Муж приезжал на фермы, и торговые точки, предъявлял предписание налоговой полиции о выемки кассы. При недочетах, а они всегда есть, требовал деньги, иначе, мол, дело в производство. Ему давали, он рвал предписание и уезжал. Полгорода обобрал». Я говорю, ничего не знаю, денег не видела, в то, что он делал, не могу поверить. Прокурор еще говорит, кроме бывшей жены и меня, у него есть еще девушка, она беременна. «Вам всем надо встретиться и помочь отыскать деньги». Разверзлись такие бездны, что появление девушки я восприняла без всяких чувств. Я поехала с сестрой к этой девушке. Мы ее долго ждали, я в шубе и валенках. Она пришла около одиннадцати. «Мне надо с вами поговорить», - сказала я. - «Пожалуйста». Проходим. В квартире меня ожидал шок. Я оглядывалась и находила вторые экземпляры книг, ваз, скатертей, штор, духов и платьев. Вот оно что. Я смотрела на девушку: низкорослая, нескладная, с кривыми ногами, вся в прыщах. А у нее на первом этаже косметический кабинет, ну спустись вниз, какие проблемы? Где и как он ее нашел? Про деньги и ценности ей было неизвестно. Мы ушли. Меня вызывали на допросы, но я проявила такой непроизвольный дебилизм - у меня и правда голова отнялась - что от меня отстали. Усомнившись, что я могу быть мозгом предприятия. Мой «дружок» позвонил из изолятора, предложил расписаться. Мелькнула картинка: черный космос, далекая орбита Плутона, и он на этом Плутоне летит и не знает, что есть Земля, и есть какой-то порядок и правила. Я говорю, нет, не будем регистрироваться. Хватит. Ему дали большой срок, который он не отсидел и половины. Выпустили за хорошее поведение, смекалку и актерские данные. А денег так и не нашли».

Дружок Влидимир Финогеев

Восходящая линия от линии Жизни (рис. 4, синий, л. Жизни - зеленый) в индийской традиции толкуется, как брак (одно из значений). 
Обратим внимание: восходящая линия остановлена прямоугольной фигурой, которая выражает столкновения с законом (рис. 4, красный).
Отсюда интерпретация: брак прерван уголовным делом партнера с последующим заключением в тюрьму.

Иллюзорный остаток

 

Иллюзорный остаток.

 

«Надо же, совершенно не испытываю тяги к оружию. Во всяком случае, ничего патологи­ческого». Мать смотрела непонимающе: «А почему ты должен испытывать тягу?» — «Ну как же? Ты сама рассказывала». — «Что я рассказывала?» — «Во мне тогда было шестьдесят сантиметров роста и полпуда весу. Помнишь, чтобы покормить меня, ты забира­лась в оружейный шкаф». Мать рассмеялась: «По­мню, как не помнить. Жили тесно. Казарма, солдаты, поневоле спрячешься. Тогда прятались. Не то, что сейчас». «Я и говорю — кругом предметы настоящей мужской работы: автоматы, карабины, гранаты». «Да какое там, — мать рассмеялась опять, — шкаф пустой был». «Да? — я почесал затылок. — Все равно когда-то они там стояли и потом — запах ружейного масла. Нет, нет, должен был впитать с молоком матери. А почему-то не впитал».

Я отошел к окну. На площади, вытянув руку, сто­ял высокий человек. Из камня. Рука длиннее, чем нужно. Дабы подчеркнуть важность пути, направле­ние которого указывала рука. Теперь выяснилось: это был памятник. Просто памятник, а не указатель. За исполинской фигурой открывалась набережная, за ней — река. Высокий противоположный берег. Слева белеют строгие здания монастыря.

Я вернулся к столу. Мать пила чай. Я сел: «Не знаю, утром вспомнился кусочек детства. Будто увидел. Про­крутилось в голове, как в кино. Отец застегивает пуго­вицу у горла. Оправляет ремень с кобурой. Вытаскивает пистолет. Чем-то щелкает. Я в это время лежу за поро­гом, подглядываю. Играю в шпионов. Прячусь от отца. Отец выходит, поправляет на ходу фуражку. Потом как по волшебству переношусь в казарму. Солдаты моют пол. Я мешаюсь под ногами. Со мной обходятся терпели­во: все-таки сын начальника. И тут же вижу себя в ка­ком-то корыте. Корыто волоком тащится по земле. Оно привязано к сизому дыму. В корыте полно народу. Жирная, хлюпающая глина по краям корыта». «Да ты все спутал».

— «Нет, подожди, сейчас. Мы скользим в корыте по жидкой грязи. Это я хорошо помню. Я реву. Вокруг ме­ня черный колючий вихрь. Я в черном облаке. Лицо го­рит от боли. Мне жутко и страшно». «Да это комары», — удивляется мать моему виденью. Я поднимаю палец, боясь сбиться: «Погоди, погоди, я помню. Навстречу по дороге шла высоченная баба, у нее не было головы. Вместо — на плечах стоял белый самовар. А за спиной — метла. На нее набросились, сняли с нее самовар, он смялся, а у бабы образовалась голова с черной бородой. Самовар надели мне на голову. Я стал задыхаться и за­орал во все горло от ужаса». «Господи! — воскликнула мать. — Чего ты напридумывал. Это мужик ехал на ло­шади. Бесконвойник. За спиной у него был карабин. А на голове накомарник из белой марли. Его остановили, сняли накомарник, надели на тебя. А ты — орать. Ты был кроха совсем — ничего не смыслил». «Да как же, я все помню!» — «Ничего себе, помнит он! Ты все сме­шал. Из разных мест. Корыто действительно было. Так мы добирались до места в тайге, где лагерь располагал­ся. Отец был туда назначен начальником колонии. Вес­ной и осенью ни на чем не проехать. Большое металли­ческое корыто привязывалось к трактору. В корыте — скамейки, человек пятнадцать помещалось. Ехали ча­сов пять. Взрослые едва выдерживали, где уж детям». «Потом, смотри, это мне все сегодня утром припомни­лось. После корыта опять казарма, где полы моют сол­даты. Голые руки по локоть. Палки с темными тряпка­ми. Потом вдруг страшный шум. Барабанная дробь. Беготня. Солдаты раскатывают рукава. Бегут к зеленому ящику. Достают ружья. Сверкают клинки. Я бегу за ни­ми, пытаюсь схватить ружье. Мне не дают. Я ругаюсь на это чрезвычайно. Все выбегают на улицу. Бегут к воро­там. Ворота открываются. Справа и слева от ворот за­бор — аж до самого неба. Я хватаю палку — это мое ру­жье — и бегу за всеми к зеленым воротам. Тут у меня с ноги соскакивает тапка. Я останавливаюсь, роюсь кру­гом, ищу — не нахожу. Думаю: фиг с ней! Бегу в одной тапке, помню, как шелковая пыль просачивается меж пальцев. Натыкаюсь на закрытые ворота. Закрыл их солдат. Я набрасываюсь на него, требую открыть, про­пустить меня. Угрожаю. Сержусь. Наставляю на него палку. Ничего не помогает. Он непреклонен. Потом тут же вижу отца. Его, поддерживая, ведут солдаты. Одеж­да свисает белыми клочьями, лицо в крови, фуражки нет. Вот что я помню». «Ты смотри, — мать поднимает брови, — не думала, что ты помнишь. Бунт у нас слу­чился в колонии. Одного вора в законе приказано бы­ло в изолятор за провинности поместить. А зэки давай его прятать. Ну, отец и отправился на зону. Стал разби­раться. Там на них напала целая группа! Даже пистолет не успел вытащить. С ним было двое всего. Отбивались, да силы неравные. Часовой с вышки увидел, дал оче­редь. Охранную роту подняли по тревоге. А ты, значит, за ними увязался?!» — «Ну как же, на помощь батяне спешил». Я посмотрел ей в глаза: «Сильно их побили?» Мать сжала руки: «Да, серьезно. Если бы не подоспели солдаты, бог знает, что было бы».

Я отошел к окну. По реке против течения плыл се­рый буксир. Я спросил, не поворачиваясь: «А нако­марник, значит, просто отобрали у мужика?» Мать вздохнула: «Время было такое».

 Иллюзорный остаток По словам Финогеева 

Над линией Рождения обладателя (рис. 3—4, жел­тый) наблюдается большое прямоугольное образова­ние (рис. 4, красный).

Первые детские годы прошли в некотором смысле с ограничением свободы.

Ребе­нок жил в глухих местах при лагерях, поскольку отец назначался их начальником.

Линия матери проходит сквозь прямоугольную фигуру (рис. 4, синий).

Фуга

Фуга.

 

«Я энергично удалялась от квартиры, где меня покупали. Когда я покидала ее, первым чувством была радость. Я понимала почему: радость освобожде­ния. Я наконец-то могла сказать нет. Радость таяла. Те­перь вместо нее выплывала мысль: меня покупали. Хоте­ли купить. Холодало. Вокруг в свете фонарей мерцал снег — мелкие аккуратные звездочки. Снег не падал ниотку­да, а будто выделялся из ничего и оставался висеть в воз­духе. Свет высекал из снежинок желтое, голубое, синее пламя. Казалось, я иду сквозь россыпи драгоценных кам­ней. В памяти возникло его лицо. Он торжественно от­крывал коробочки с камнями, кольцами, золотом. Рядом сидела его мать. Она счастливо улыбалась: все это будет твоим, если станешь его женой. На их лицах не было мысли, что это покупка. Мысль не поступила в сознание. Была гордость: вот что у нас есть! Вот какие мы! Впро­чем, можно предположить другое. Мысль «все покупает­ся» была естественной для их типа. Им думалось — нет, не думалось, — они знали: все такие. Потому ни тени смущения, ни напряженности. Полная уверенность в от­вете. Отказ невозможен. Никто не отказывается от тако­го. Но я не их тип. Мне всего двадцать пять. Я слишком молода, чтобы жить с человеком, который мне не нра­вится. Может, надо было отказать помягче? Я отвергла предложение и вышла, не дождавшись ответа. Я тряхнула головой: что сделано — то сделано. Не будем прошлое переделывать, тем более что оно неплохое.

Утром в кабинет вошли девушки. «Елена Николаев­на, скоро Новый год, — придыхая под Доронину, быст­ро заговорила Оля. — Надо что-нибудь интересное при­думать». «Чего думать, — уверенно возразила Света, — стол собрать, и танцы до упаду». «Только зал украсить, и все», — поддержала Таня. «Нет, девочки, — я встала. — Как штатный психолог вашего предприятия, я не могу допустить общего регресса поведения». Их лица вытяну­лись. Я с шутливо-серьезным лицом: «То есть перехода к более простым и примитивным формам развлечений». Я рассмеялась. Девушки поддержали. «У меня идея: поста­вим спектакль». «У-у, здорово», — поддержали все. «Сде­лаем пародию, — продолжила я. — Возьмем какое-ни­будь святочное гадание. Например: перед петухом ставят деньги, хлеб, воду, уголь из печи. Если он клюнет деньги — муж будет из богатых, хлеб — среднего достатка, уголь — пойдешь за бедняка. А воды выпьет — будешь век мы­каться с горьким пьяницей. Вот мы покажем: что это все суеверия и как смешно зависеть от выбора какой-то глу­пой птицы». Я оглядела всех: «Все получится и будет очень смешно. Только надо к сценарию привлечь пар­ней. Костина прежде всего. Он самый остроумный. Дей­ствуйте. А я пойду подберу музыку. Пусть поначалу все будет серьезно и страшно. Тут мы Баха пустим. А закон­чим весельем и насмешкой Моцарта».

В магазине «Мелодия» я несколько потерялась. Стел­лажи были заставлены пластинками. Что предпочесть? Ко мне подошел продавец — молодой парень. Он улыбался, но не широко, не зубами. Внутренняя, деликатная улыбка. Серые глаза были немного печальны. «Вам по­мочь?» — «Да, если можно». — «Что вас интересует?» — «Бах». — «Что именно?» На этом мои познания заканчи­вались. В этом следует немедленно признаться. «Мне ка­жется, если я послушаю, я узнаю, что мне нужно». Тут в его глазах промелькнул озорной огонек. Он достал пла­стинку и поставил на проигрыватель. Не в ушах, а будто сразу в груди развернулась волосяная, тонкая, подвиж­ная игра скрипок. Скрипки взлетали стрекозами вверх и вниз, приглашая с собой гобой. И он увлекался, и бежал с ними, и отставал. Я недоверчиво глядела на продавца: «Это Бах?» — «Бах. Концерт для скрипки и гобоя, фа-ми­нор». — «Я почему-то полагала, что он писал только для органа». — «Ну, Бах — исполин. Даже — пространство. Он везде. Он покрыл все поле классики». — «Я бы пред­почла орган». Он пытливо посмотрел: «Вы — себе или по какой-то необходимости?» — «Мы ставим спектакль о гаданиях. Сперва, должно быть возвышенно, торжествен­но, страшно. Потом весело и смешно». — «Тогда внача­ле действительно подойдет какая-нибудь фуга для орга­на». На всякий случай он объяснил: «В фуге идет повтор одной темы, и он развивается разными голосами». Через час я уходила с пластинками и с чувством приятной но­визны. Скоро будни стерли чувство. В канун двадцать третьего февраля опять понадобилась музыка. Я знала, к кому идти. Он узнал меня. Простая и безыскусственная улыбка излучала тепло. Необходимость в музыкальном сопровождении вновь свела нас перед Восьмым марта. В этот день он пригласил меня на свидание. Мы не пошли ни в кафе. Ни в кино. Просто гуляли по улицам и гово­рили. Порхали невидимые золотые колибри. Без устали носили слова от губ к ушам.

Мы встречались полтора года и сыграли свадьбу. За перестройкой наступило тяжелое время. После многих испытаний муж был вынужден заняться торговлей юве­лирными изделиями. Однажды, когда на столе вдруг по­явились бархатные коробочки с украшениями, я вспом­нила, как когда-то давно, в «другой жизни», я отодвину­ла от себя золото и камни. Теперь они вернулись, навязанные обстоятельствами. Меня беспокоила смут­ная, непостигаемая связь. Мы можем отказаться от того, что нам предлагается. Но предлагаемое не отказывается от нас».

Фуга Влидимир Финогеев

На левой руке линия Влияния глубока и заметна.

Она входит в линию Судьбы (рис. 4, л. Влияния — желтый; л. Судьбы — синий).

На линии влияния мы усматриваем уголок (рис. 4 — оранжевый).

Данный рисунок представ­ляет определенный характер влияния Меркурия.

В этом случае партнер обладает любопытным качеством: на­клонности к торговле сочетаются с интересом к духов­ным вопросам.

Нестандартный знак Солнца (рис. 4 — красный) репрезентирует тягу ко всему творческому и прекрасному.

 

Хворобой

 

Хворобой

Владимир Финогеев

7 Дней

«Остановились по известной причине. Водитель отбежал в сторону. Возможно, он был не в курсе. Я вылез из «уазика». Остановился. Огляделся. Красота ландшафта поражала. Лес, изящные берега двух рек. Трудно поверить, что эта красота смертельно опасна. Невероятно. «Не может быть», — этой тихой мысли было не на что опереться. Смерть была невидимой. Не имела запаха. Ее нельзя было потрогать. Ни холодная, ни горячая. Я вгляделся внимательнее, воздух прозрачен, небо голубое. Зеленые листья на деревьях. Все дышало здоровьем и жизнью. Какое удивительное несоответствие. Я смутно ожидал увидеть свернутые трубочкой листья, страшные язвы на стволах, выеденную траву. Что-то должно быть. Я вслушался: может быть, в воздушных складках мерно и угрожающе дрожит басовая струна? Ничего. Тишина. Посмотрел под ноги. Серая кромка асфальта, рядом — красноватая земля с пыльными листьями подорожника. Плоский травяной узор, распростертый возле дороги, становился выше по мере приближения к лесу. Трава будто поднималась на ноги. Показался попутчик, человек крепкого телосложения, с мужественным лицом. Он втянул воздух ноздрями, будто проверяя его качество. «Он тоже знает, — подумал я, — интересно, какая у него задача?» В памяти всплыл разговор с начальником. Он был серьезен, собран, как обычно. Когда я вошел, он сказал: «Это приказ. Составлен график, ты должен быть там с 15-го по 17 мая». Добавил: «Надо. Дело важное. Кроме нас, кто? Надо!» Я тогда не очень понимал важность, скорее чувствовал — случилось из ряда вон выходящее. Скрип шагов вывел из воспоминаний. Попутчик, которого звали Петр, прошел вперед, сказал, продолжая шумно вдыхать: «А запахи-то, запахи. А?» Оглядываясь на меня, приглашая в свидетели. Я сделал несколько шагов в направлении буйной поросли. «Странно», — сказал я. «Что?» — переспросил Петр, взгляд сделался острым, будто он приготовился к чему-то. «Да вон, — сказал я, вытягивая руку, — вон, видите высокое растение, с большими темно-зелеными листьями, у них еще цветы колокольчиками, видите?» — «Синеватые колокольчики, оно?» — «Да». — «А что это?» — «Красавка». Его лицо стало недоуменным. «Белладонна обыкновенная», — уточнил я. «А, — протянул он понимающе и пожевал губами, что означало, про это мы понимаем. — Ну и чего такого?» — спросил он. «Да она чаще в Крыму растет, еще в Приднестровье можно встретить. Не думал здесь увидеть. А тут ее — заросли». «Да», — протянул он, не зная, что сказать. Я продолжил: «Ее еще бешеной вишней называют». — «Почему вишней?» — спросил он. «Плоды у нее как вишни. Только черные». — «Черные?» — переспросил он. «Черные. Содержат атропин. Если переесть, начнутся проблемы». Он посмотрел на меня. Я на него: «Головокружение, галлюцинации, тремор, отключка». Он вновь втянул носом: «Да, и запах у нее наркотический». Он взмахнул рукой: «А это что с желтыми цветками?» — Это как раз типично. Зверобой». — «Зверобой?» — удивился Петр. «С хворью борется, другое название «хворобой». — «Столько раз слышал, никогда не видел. В цветках какие-то красные отростки, а на лепестках красные точки». — «Да, как капельки крови, потому его еще называют «кровавец». — «Откуда вы все это знаете?» — спросил он. «Да так, интересовался». — «Можно ехать», — крикнул водитель. Мы сели в машину, местность скрылась из виду. Въехали в город, новые симпатичные дома. Была странность. В чем дело, осознал не сразу — безлюдье. Никого. Ни людей, ни собак. Нет птиц. Жутковато. Проехала военная машина, полегчало. Поселили в общежитии. Оно бурлило как муравейник. В коридорах сновали люди. Кто-то громко говорил по телефону. Все просто делали свое дело. Не

Хворобой 1

осознавали себя ни мучениками, ни героями. Никто не думал, что закрывает своим телом брешь из преисподней. Зашивает пространство нитями своей жизни. В подвале дома выдали спецодежду. Синяя роба из брезентового материала, такие же брюки, ботинки с высоким голенищем, толстой подошвой. Я вспомнил инструктаж: «Соблюдать осторожность, не ходить, куда не посылают». Негусто. Никто толком ничего не знал. Или таких было немного, и они были неразговорчивы. В мою задачу входило разобраться в документации на английском языке. Было поставлено много оборудования из-за рубежа. Ситуация была несколько хаотична, ящики разгружали где попало. Надо было по документам установить, где что лежит. Три дня с утра до ночи искали ящики, сличали с бумагами. Сделали много. Почти не спал, есть не хотелось. Внутри было ощущение беды, но она была где-то не здесь. Где-то в подсознании, в дальнем углу, куда загнала его воля и надежда, что, может, и ничего. Огромный куб с пугающим выгрызом на крыше отсюда никому не был виден. Кроме счетчика Гейгера. Через три дня тем же транспортом я вернулся в Киев. Уезжая, ничего не ощущал, как и по приезде, никакого особого запаха, кроме обычных. Ни тепла, ни холода, ни потоков светящихся частиц. Ничего, кроме усталости и желания залезть в теплую ванну. Через шестнадцать лет, в двухтысячном году на плановой диспансеризации врачам не понравился анализ. У меня ничего не болело. Наблюдали семь лет. Наконец был поставлен диагноз: карцинома почки. Срочно на операцию. Я лег. Очнулся в палате, из правого бока торчат трубки. Почку отняли. Болит, но не сильно. Чудовищно хотелось пить. Язык деревянный. Я лежал, тело было при мне, но страх смерти вытаптывал душу. Я был на грани отчаяния. Все теряло смысл. Я огляделся в последней надежде. Рядом лежали люди, чье положение было хуже. У них почти не осталось тела, их мучили страшные боли, боли, которых я был лишен. Меня поразило: они не жаловались, не ныли. Была боль — они терпели, отступала — шутили, рассказывали анекдоты и не жалели, что отдали жизнь, повинуясь долгу. Когда казалось, весь мир объелся красавки и не осталось ничего святого, я думал, таких людей больше не было, что это вымышленные персонажи. А они оказались рядом. Я видел, их нельзя сломать. Ничего нельзя с ними сделать. Смерть отступает, она может забрать тело, но их дух ей не по зубам. Ничего не говорили мне, ничего не советовали, но сам факт их существования вселял несокрушимую уверенность. Укрепись духом, не хнычь, не сдавайся, иди вперед, можешь стонать, но делай, не отступайся и победишь. Встанешь и будешь жить».

На левой руке несколько запутанная линейная картина. Соединение линий головы, сердца и жизни в истоке — один из признаков сниженной безопасности. Данный симптом предуказывает, обладатель может попасть в обстоятельства, угрожающие жизни (рис. 4, красный). Операция обозначена глубокой изогнутой линией с вилочкой на конце, выходящей в область правой почки (рис. 5, линия операции — красный, область почки — зеленый). Еще одна проекционная зона правой почки 14d поле. Почка заключена в замкнутую фигуру в виде трапеции (рис. 4, почка — оранжевый, фигура — зеленый). Замкнутая трапеция с линиями отображает процесс извлечения органа. Превосходная линия головы на правой руке указывает на глубокий и обширный интеллект человека (рис. 4, синий), который многим интересуется и знает немало.

 

Хворобой.

«Остановились по известной причине. Водитель отбежал в сторону. Возможно, он был не в курсе. Я вылез из «уазика». Красота ландшафта поражала. Трудно поверить, что эта красота смертельно опасна. Невероятно. Не может быть! — этой тихой мысли было не на что опереться. Смерть была невидимой. Не имела запаха. Ее нельзя было потрогать. Ни холодная, ни горячая. Я вгляделся внимательнее, воздух прозрачен, небо голубое. Зеленые листья на деревьях. Все дышало здоровьем и жизнью. Какое удивительное несоответствие! Я смутно ожидал увидеть свернутые трубочкой листья, страшные язвы на стволах, выеденную траву. Что-то должно быть. Я вслушался: может быть, в воздушных складках мерно и угрожающе дрожит басовая струна? Ничего. Тишина. Посмотрел под ноги. Серая кромка асфальта, рядом — красноватая земля с пыльными листьями подорожника. Плоский травяной узор, распростертый возле дороги, становился выше по мере приближения к лесу. Трава будто поднималась на ноги. За мной показался попутчик, человек крепкого телосложения, с мужественным лицом. Он втянул воздух ноздрями, будто проверяя его качество. «Он тоже знает, — подумал я, — интересно, какая у него задача?» В памяти всплыл разговор с начальником. Он был серьезен, собран, как обычно. Когда я вошел, он сказал: «Это приказ. Составлен график, ты должен быть там с 15-го по 17 мая. — Добавил: — Надо. Дело важное. Кроме нас, кто? Надо!» Я тогда не очень понимал важность, скорее чувствовал — случилось из ряда вон выходящее. Скрип шагов вывел из воспоминаний. Попутчик, которого звали Петр, прошел вперед, сказал, продолжая шумно вдыхать: «А запахи-то, запахи. А?» Оглядываясь на меня, приглашая в свидетели. Я сделал несколько шагов в направлении буйной поросли. «Странно»,— сказал я. «Что?» — переспросил Петр. Взгляд сделался острым, будто он приготовился к чему-то. «Да вон, — сказал я, вытягивая руку, — вон, видите, высокое растение с большими темно-зелеными листьями, у них еще цветы колокольчиками, видите?» — «Синеватые колокольчики, оно?» — «Да». — «А что это?» — «Красавка». Его лицо стало недоуменным. «Белладонна обыкновенная», — уточнил я. «А...» — протянул он понимающе и пожевал губами, что означало: про это мы понимаем. «Ну и чего такого?» — спросил он. «Да она чаще в Крыму растет, еще в Приднестровье можно встретить. Не думал здесь увидеть. А тут ее — заросли». — «Да», — протянул он, не зная, что сказать. Я продолжил: «Ее еще бешеной вишней называют». — «Почему вишней?» — спросил он. «Плоды у нее, как вишни. Только черные». — «Черные?» — переспросил он. «Черные. Содержат атропин. Если переесть, начнутся проблемы». Он посмотрел на меня. Я на него: «Головокружение, галлюцинации, тремор, отключка». Он вновь втянул носом: «Да, и запаху нее наркотический». Он взмахнул рукой: «А это что с желтыми цветками?» — «Это как раз типично. Зверобой». — «Зверобой?» — удивился Петр. «С хворью борется, другое название «хворобой». — «Столько раз слышал, никогда не видел. В цветках какие-то красные отростки, а на лепестках красные точки». — «Да, как капельки крови, потому его еще называют «кровавец». — «Откуда вы все это знаете?» — спросил он. «Да так, интересовался». «Можно ехать», — крикнул водитель. Мы сели в машину, местность скрылась из виду. Въехали в город, новые симпатичные дома. Была странность. В чем дело, осознал не сразу — безлюдье. Никого. Ни людей, ни собак. Нет птиц. Жутковато. Проехала военная машина, полегчало. Поселили в общежитии. Оно бурлило, как муравейник. В коридорах сновали люди. Кто-то громко говорил по телефону. Все просто делали свое дело. Не осознавали себя ни мучениками, ни героями. Никто не думал, что закрывает своим телом брешь из преисподней. Зашивает пространство нитями своей жизни. В подвале дома выдали спецодежду. Синяя роба из брезентового материала, такие же брюки, ботинки с высоким голенищем, толстой подошвой. Я вспомнил инструктаж: «Соблюдать осторожность, не ходить, куда не посылают». Негусто. Никто толком ничего не знал. Или таких было немного, и они были неразговорчивы. В мою задачу входило разобраться в документации на английском языке. Было поставлено много оборудования из-за рубежа. И так как ситуация была несколько хаотична, ящики разгружали где попало. Надо было по документам установить, где что лежит. Три дня с утра до ночи искали ящики, сличали с бумагами. Сделали много. Почти не спал, есть не хотелось. Внутри было ощущение беды, но она была где-то не здесь. Где-то в подсознании, в дальнем углу, куда загнала его воля и надежда, что, может, и ничего. Огромный куб с пугающим выгрызом на крыше отсюда никому не был виден. Кроме счетчика Гейгера. Через три дня тем же транспортом я вернулся в Киев. Уезжая, я ничего не ощущал, как и по приезде, никакого особого запаха, кроме обычных. Ни тепла, ни холода, ни потоков светящихся частиц. Ничего, кроме усталости и желания залезть в теплую ванну. Через шестнадцать лет, в двухтысячном году, на плановой диспансеризации врачам не понравился анализ. У меня ничего не болело. Наблюдали семь лет. Наконец был поставлен диагноз: карцинома почки. Срочно на операцию. Я лег. Очнулся в палате, из правого бока торчат трубки. Почку отняли. Болит, но не сильно. Чудовищно хотелось пить. Язык деревянный. Я лежал, тело было при мне, депрессия топтала душу. Все теряло смысл. Я огляделся. Рядом лежали люди, чье положение было хуже. У них почти не осталось тела, их мучили страшные боли, боли, которых я был лишен. Меня поразило, они не жаловались, не ныли. Была боль — терпели, отступала — шутили, рассказывали анекдоты и не жалели, что отдали жизнь, повинуясь долгу. Когда казалось, весь мир объелся красавки и не осталось ничего святого, я думал, таких людей больше не было, что это вымышленные персонажи. А они оказались рядом. Я видел: их нельзя сломать. Ничего нельзя с ними сделать. Смерть отступает, она может забрать тело, но их дух ей не по зубам. Ничего не говорили мне, ничего не советовали, носам факт их существования вселял несокрушимую уверенность. Укрепись духом, не хнычь, не сдавайся, иди вперед, можешь стонать, но делай, не отступайся и победишь. Встанешь и будешь жить».

Хворобой 2

Хворобой 3

На левой руке несколько запутанная линейная картина.
Соединение линий Головы, Сердца и Жизни в истоке — один из признаков сниженной безопасности.
Данный симптом предуказывает: обладатель может попасть в обстоятельства, угрожающие жизни (рис. 4, красный).
Операция обозначена глубокой изогнутой линией с вилочкой на конце, выходящей в область правой почки (рис. 7, линия операции — красный, область почки — зеленый).
Еще одна проекционная зона правой почки 14d поле.
Почка заключена в замкнутую фигуру в виде трапеции (рис. 7, почка — оранжевый, фигура— зеленый).
Замкнутая трапеция с линиями отображает процесс извлечения органа.
Превосходная линия Головы на правой руке указывает на глубокий и обширный интеллект (рис. 7, синий), который многим интересуется и знает немало.

 

Дополнительная информация