Иная осведомленность

 

 

Иная осведомленность

Владимир Финогеев

«Первым был сон. Через секунду после пробуждения вся последовательность, сюжет, детали завертелись волчком, рассеялись беззвучным взрывом. Остался лед беды. Он таял. «Что с тобой?» — спросил друг, наклоняясь и целуя под ухо. «Ничего. Так, сон». — «О чем?» — «Не помню. Но неприятный. Вот тут — ноет». Я положила руку на сердце. Он поцеловал и там: «А сейчас?» — «Лучше», — сказала я. Я была влюблена. Волна счастья поднялась и вытеснила страх. Страх неизвестно чего. «В чем дело?» — мысленно спросила я себя, но ответ не приходил. Я люблю, я счастлива, мне хорошо, я в отпуске, наконец, так что же не так?

«Планы такие, — говорил он. — После завтрака идем на Оку, соседи присоединяются. Заплыв на другой берег, поиски клада». — «Клада?» — «В прошлом году зарыли сундук с царскими червонцами, до сих пор найти не можем». — «Что, прямо царские?» — «В рублевом эквиваленте». — «Понятно». — «Далее, игра в сваечку». — «Что это? А, помню, кольца на колья набрасывать». — «Неправильно. Здесь мужское начало. Потому наоборот: колышки, то бишь сваечки, в кольца загонять». — «Хорошо, — вставала я и, еще потягиваясь, спросила: «Завтрак тоже мужского типа?» — «То есть?» — «Яичница с беконом и толстый ломоть черного хлеба с маслом?» — «Супер!» Сковородка разогревалась на огне. Я разбила несколько яиц. Яичница зашипела, зашкворчала в масле. Что происходит? Вчера приезжали друзья, сколько было веселья, шуток, потом играли в покер, танцевали. Я поймала себя на мысли, что за всем этим праздником есть какая-то глубокая сердцевина, куда я боялась заглянуть. И в то же время смотреть было некуда. Предмет не отбрасывал тени и сам был невидим. Некуда смотреть. «А где бекон?» — спросил друг. «В холодильнике не обнаружен». — «Понял». Он ест, а я думаю, как объяснить ему, что мне не хочется идти на Оку, купаться, дурачиться. Не знаю почему. Не могу себя заставить. Ему пришел звонок на мобильный. «Слушай, извини, — говорит он, — с работы звонят. Мне надо подъехать разобраться, там проблема, без меня не решат, часа через три буду». — «Конечно, — сказала я, — поезжай». Мой друг — начальник, без него не разберутся. Он уезжает. «Не скучай!» Я киваю, улыбаюсь. Потом хожу из угла в угол. В душе нарастает беспокойство, у меня чувство, что я куда-то опаздываю.

КУДА? Не ясно, не понятно. Нестерпимый зуд внутри побуждает, влечет, толкает, гонит. Я бросаюсь к шкафу, срываю с вешалок платья, выгребаю вещи из ящиков, бросаю в сумку. Бегу к машине. Мне надо в Москву. Немедленно! Старенький «Опель» верно ждал все эти дни. В нетерпении вставляю ключ, поворачиваю — ни звука. Вот невезуха! Не заводится. Я выскакиваю, бегу к соседу, тот понимает в машинах. Но его нет, и неизвестно где. Что делать? Внутри зов: скорее, скорее. Выбегаю на дорогу, ловлю машину. «В Серпухов?» — бросает водитель. «На автостанцию». — «Поехали». Едем. Лезу в сумку бессознательно, не зная зачем, но что-то во мне знало. Обнаруживаю, что оставила деньги. Такая досада взяла, что слезы брызнули из глаз. «Что такое?» — испугался водитель. «Давайте назад, я деньги забыла». Разворачиваемся, возвращаемся. Возле пивной палатки стоят знакомые. Выскакиваю из машины к ним. Меня колотит. Сбивчиво рассказываю, что машина не завелась, что забыла деньги. Они успокаивают. Протягивают бутылку с пивом, пью — не помогает. Кто-то позвонил моему другу. Тот говорит, что застрял, будет не раньше восьми. «Именно сегодня, — кричу я, — когда мне плохо». Он не понимает, и это правильно. Я тоже не понимаю. Идем к «Опелю». Парни вмиг выясняют причину: клеммы аккумулятора отошли. Сажусь за руль.

 Иная осведомленность По словам Финогеева 1

Машина заводится, машу рукой, давлю на газ, мчусь к трассе. Дорога идет полем, справа и слева — рвы. Мне дурно. Я умираю. Сколько времени? Часы на панели сбиты, лезу в сумочку, нащупываю часы, вытаскиваю, бросаю взгляд: без пяти восемь. Гляжу вперед — машин нет, сзади тоже чисто. Начинаю выставлять время на автомобильных часах. Держу руль одной левой. Набегает какая-то страшная мутная энергия, входит под сердце, прошивает насквозь тело, живот разогревается до кипятка, чрез мозг проносится что-то очень большое, лишнее, неправильное. Дорога поворачивается боком и встает вертикально. Тишина. Я не понимаю, что это. Змеистыми кусками сращивается сознание: я в перевернутой машине, машина — в кювете. Вылезаю. Ни ушиба, ни ссадины. Дурноты как не бывало. Во мне ревут поршни деятельной жизни. Я иду за трактором. Машину вытаскивают. Потом вечером за шашлыками, вином мы весело смеемся, обсуждая событие и мое умственное помрачение.

Утром я резала салат на веранде. Соседка зовет к телефону. Звонит мой друг — он на работе, говорит: «Срочно позвони бабушке». Звоню. Бабушка неестественным голосом говорит: «Умер папа твой». — «Как умер? Когда?» — «Вчера, около восьми».

Иная осведомленность По словам Финогеева 2

Смерть отца прописывается различными признаками, сегодня обратим ваше внимание на ветвь, отсоединяющуюся от линии сердца в пункте, покрывающем 28—30 лет, и идущую через ладонь в первое поле к основанию большого пальца (рис. 4, линия сердца — желтый, ветвь — красный, линия жизни — зеленый). Отец нашей героини умер, когда ей было 28. Руки демонстрируют наличие экстрасенсорных способностей. В частности, на левой руке линия головы глубоко заходит в третье поле — участок, управляемый Луной, т. е. всего мистического, потустороннего, скрытого от дневного света, иными словами — находящегося за пределами не только оптического, но, в целом, сенсорного диапазона. Эта невидимая часть реальности заключает в себе всю полноту данных. Отсюда сознание черпает свои озарения. Есть и особенности: в поле Луны на линии головы есть незначительные компенсированные разрывы. Из-за этих разрывов весточки из пространства абсолютной осведомленности иногда минуют сознание и транслируются в безотчетные эмоционально-соматические (телесные) реакции. (Рис. 7, линия головы — красный).

Лекарство

Лекарство
Утром на щеке у сына появилось красное пятнышко. К вечеру оно заняло полщеки. На следующий день нос, лоб стали красными, шелушились и припухли. Наконец — подбородок. Лицо превратилось в маску. Я вызвала врача.
Врач, немолодая женщина, нахмурилась: «Отек Квинке». Я что-то знала про это. Внутри поселилась тревога. Я спросила: «Это опасно?» — «Аллергическая реакция второй степени. Опустится ниже, может быть отек мышц гортани».
У меня замерло сердце. «И что?» — «Тогда придется делать трахеотомию». Взглянула мне в глаза, пояснила: «Делается надрез трахеи и вставляется трубочка». Я онемела от ужаса.
«Думаю, до этого не дойдет. Выпишу лекарства, должны снять». Присела к столу, вытащила толстую перьевую ручку. Водила рукой по бланку. Перо скрипело.
Встала: «Если будет хуже, вызывайте «Скорую». Ушла.

 

Я наказала дочери: «Смотри за ним». Сама бросилась в аптеку. Сыну было девять, дочери тринадцать. Лекарства ничего не сняли. Мне казалось, что покраснение по миллиметру идет к горлу. Через три дня я впала в отчаяние. По словам Финогеева Лекарство хиромантия

Стала звонить всем подряд. Может, кто чего знает? Может, кто поможет, подскажет? Позвонила знакомой художнице. «Чего думать? Немедленно в Сергиев Посад. В Лавру. К Сергию Радонежскому». Во мне вспыхнула надежда. Дома я объявила: «Дети завтра не идут в школу».

«Что ты задумала?» — спросила свекровь. «Мы едем в Сергиев Посад. К мощам Сергия».
— «Да ты что? Ребенок болен, а она тащит его неизвестно куда! Отступись! Принимайте лекарства, как сказал врач, и все пройдет».
Я промолчала, но решимости во мне не убавилось. Я просто внутренне отмахнулась от ее слов. Свекровь решила, что я не поеду. Будильник прозвенел в пять утра. За окном темень. Мороз 20 градусов. Дети встали безропотно... До этого они ни разу не были в храме.

Свекровь встала стеной: «Не пущу! Ты погубишь ребенка! Мороз, ночь, он слабенький, еле стоит. Туда два часа ехать! Он не выдержит. Опомнись!» Впервые я рявкнула на свекровь: «Мы поедем, куда наметили. Мои дети, куда хочу, туда и везу».

Она вышла в другую комнату и хлопнула дверью. Сопротивление свекрови вызвало во мне ярую решимость. Я была тверда как сталь. Ни тени сомнения. «Не есть, не пить, одеваться», — командовала я.
Дети выполняли все беспрекословно. Мы вышли. Мороз и ветер выбили из глаз слезу. Темные фигуры прохожих в лунном свете, скрип снега под ногами. Мы крепко взялись за руки и пошли к метро. Доехали до вокзала, сели на электричку и через два часа были на месте. В электричке я объяснила детям: «Сначала будет исповедь».

«Что это?» — спросил сын. «Если ты поступил плохо, обидел кого-нибудь, товарища например, или обманывал, надо сознаться, что это неправильно, что это грех, постараться так больше не делать и рассказать об этом священнику».
Сын задумался. Я была очень серьезна, страх сжимал мое сердце. «Потом будет служба. Потом причащение. Делайте все, что будут делать люди кругом». В Сергиевом Посаде было еще холоднее, но ветра не было. Небо светлело.

Через Красную воротную башню прошли на территорию монастыря. Шли за потоком людей. «Где будет служба?»—спросила я какую-то женщину. Та отозвалась приятным голосом, даже как-то ласково: «В Трапезной».
Я ощутила волну благодарности и теплого чувства к незнакомке. Она улыбнулась. Мы миновали Успенский собор. На синих куполах его уже горели десятиконечные золотые звезды. Слева возвышалось длинное здание Трапезной. Стены ее, бугристые, желто-коричневые, нарядно сверкали в утреннем свете. Мы поднялись по ступенькам — Трапезная стоит на высоком подклете.
Вошли внутрь, обдало теплом, запахом воска, ладана. Слышался монотонный говор. Я была рада, что успели к исповеди. Исповедовали несколько священников. К ним были очереди. Мы встали. Первой — дочь, за ней сын, я — последняя. Дети исполняли все безропотно, немного не путанно. Они встали, как другие, скрестив руки на груди. Это была первая исповедь в их жизни. Нашу очередь принимал высокий, худой чернобородый человек, одетый в черную рясу, вероятно, монах. После дочери я легонько подтолкнула сына вперед, он немного замедлил.

Он сделал несколько шагов. Монах наклонил к нему голову, его лицо было светлым. Он долго говорил с сыном. Потом накрыл его голову широкой лентой с крестами и перекрестил. Потом мы прошли в помещение для службы.

Народу было очень много. Началась служба. Скоро стало очень тепло. Мы расстегнули пальто. Я ощущала необыкновенный подъем. Ноги мои устали, потом я забыла о них. Я повторяла про себя слова, которые возглашались в храме, что-то я не понимала, что-то не могла расслышать, но пыталась.
Дети крестились и кланялись в нужных месах, как все. От голосов певчих дрожало внутри. Где-то в середине службы священник повернул лицо и взмахнул руками. Люди запели Символ веры. Густое многоголосие лилось отовсюду, проходило сквозь тело, и оно отзывалось на каждый звук. Я ощутила покой и сопричастность всем людям в храме...

После службы мы направились в Троицкий собор, к мощам Сергия Радонежского. Я сказала сыну: «Подойди и попроси преподобного Сергия помочь тебе поправиться, а потом что захочешь». О чем он еще просил, я не знаю. Он вышел, мне показалось, глаза его светились. Мы ехали обратно, я всматривалась в его лицо. Ничего не менялось, «маска» оставалась на месте. Я ни о чем не сожалела.

Что будет, — сказала я себе, — то и будет. Дети мои сидели смирно, не просили есть, хотя ничего не ели, кроме половинки просфоры. Мы приехали домой. Свекровь не разговаривает, но у детей прекрасное состояние. Легли спать. Утром сын встает, у него совершенно чистое лицо. Я пошла, смотрю: все лицо очистилось. Ни пятнышка. Лицо белое, кожа гладкая, ни шелушинки».

Свекровь, как увидела, заплакала и обрадовалась. Я испытывала счастье не только от выздоровления сына, но и от охватившей меня благодарности». Ни традиция, ни современные исследования не выявили кожных рисунков, однозначно указывающих на чудотворное исцеление.



Тем не менее некоторые любопытные линейные изображения могут быть найдены на руках нашей героини в детской зоне, одном из мест локации линий детей. На линии второго ребенка обнаруживаются два редких знака.

Первый — знак храма. Само название подчеркивает вполне определенные корреляции с нашим случаем. По утверждениям индийской традиции знак храма находился на подошве ноги земного воплощения бога Кришны.
Мы некоторым образом вынуждены усматривать известное проявление божественного действия.
Знак храма в общем случае выражает чистоту души, помыслов и значительные достижения, как профессиональные, так и статусные. Второй — рисунок рыбы. Знак также отмечался на левой пятке бога Кришны. Трактуется как материальные и социальные отличия благодаря одаренности и учености (рис. 4, храм — красный, рыба — желтый, линия ребенка — синий).

Владимир ФИНОГЕ

Берегите жизнь с детства

Берегите жизнь с детства.

Боль и страх смерти стоят на страже жизни. Но есть люди, которые добровольно уходят в мир иной. Почему они это делают? Причин и мотивов много. Стоики кончали с собой из принципиальных, философских соображений, хладнокровно и методично. Романтики — в порыве страсти, вызванной крушением иллюзий. Спартанец предпочитал смерть утрате свободы. Римлянин уходил от позора. Суицид совершали из верноподданнических чувств, как в Японии. Иногда обстоятельства принуждают к самоубийству. Тяготы жизни становятся страшнее смерти. История помнит времена, когда самоубийства совершались на «законных основаниях»: так группа лиц, облеченных властью, вынесла такой приговор Сократу. Нерон повелел Сенеке покончить жизнь самоубийством. Но вскоре он сам прошел той же дорогой, только менее достойно, чем его учитель.
Когда человек пытается совершить собственное убийство и ему это не удается, он может поделиться переживаниями о случившемся. Скажем, Максим Горький после неудачной попытки признался, что выстрелил в себя от отчаяния и безысходности. Если же самоубийство произошло, то мотив покрывает тайна. Можно бесконечно гадать, почему «Маяковский лег виском на дуло».
Мой друг детства был женат на красавице, у них родилась дочь. Он был и умен, и хорош собой. И вот однажды, под старый Новый год, он перехватил шею веревкой и свел счеты с жизнью. «Почему?» — обратился ко мне его отец. Неизвестно. Одно несомненно: самостоятельно уходят из жизни под влиянием сильного чувства. Но, чтобы прыгнуть в бездну, нужно еще кое-что.
Не хватает крохотного, незаметного толчка. Микроскопической гирьки, склоняющей чашу весов в пользу смерти. Этим скрытым фактором является склонность к самоубийству. Будто дремлющий в некой глубине стрелочник просыпается и в нужный момент переводит энергию души и тела на самоуничтожение.
«Если бы я только знал, что она способна на такое, — сказал мне отец семнадцатилетней девушки, покончившей с собой вследствие неразделенной любви, — не отпускал бы от себя ни на шаг. А время все лечит». И он прав. Участие и поддержка в трудную минуту помогают таким людям жить дальше.

Существуют специальные психологические тесты, позволяющие выявить суицидальный синдром.
Руки предлагают свой метод.
Найдите на цветной схемке руки знак под N 288.
Это крест на первой фаланге среднего пальца.
Если он глубокий, ясно заметный и отдельно стоящий, можно делать вывод об имеющейся склонности к самоубийству.
Чтобы это действительно произошло, необходимы дополнительные признаки нарушения системы самосохранения, с частью которых вы уже познакомились в предыдущих публикациях.
Глубокие рисунки и на правой, и на левой руках выражают постоянно присутствующее стремление, которое дает о себе знать всякий раз, когда образуется «благоприятное» стечение обстоятельств.
Размер имеет значение.
Чем знак больше, тем сильнее склонность.

Берегите жизнь с детства
Мелкие поверхностные путаные крестики говорят о минутных, быстро проходящих желаниях.
Тем не менее такие люди нуждаются в психологической помощи.
Взгляните на реальный знак на реальной руке (рис. 3—4).
Эта молодая девушка впервые испытала сильное притяжение к смерти в возрасте 8 лет.
Ей показалось, что ее никто не любит, она никому не нужна, что она одинока и заброшена.
Не будем говорить о людях, достигших зрелости.
Они вправе решить, как им обойтись с собственным телом.
Но средние пальчики детей надо просматривать.
Крестики на первой фаланге «просят» родителей воскресить забытое или слишком глубоко скрытое чувство любви.
Только это чувство способно по-настоящему решать проблемы и стирать кресты на руках.

 

Доля правды

 

Доля правды

Владимир Финогеев

«Есть дни, которые запоминаются больше других. Я был на работе. Вошла Вика, секретарь: «Разрешите, Иван Юрьевич?» Я кивнул. Она положила на стол запечатанный конверт. На лицевой стороне надпись: «Лично». «Вам, — сказала она, — лично». — «Вижу», — сказал я. Она вышла. Я вскрыл конверт. Оттуда выпал диск и записка. Она гласила: «Стоимость диска — пять тысяч долларов. В случае отказа он будет передан вашей жене. Вам позвонят». Я поставил диск на просмотр. На экране мужчина и женщина занимались любовью. Изображение было черно-белое, некачественное. Сыпался песок, бегали белые точки, иногда картина подергивалась и перерастала в мозаику. Я не очень понимал, к чему это. Но тут мужчина повернулся к камере, и я узнал собственное лицо. Я присвистнул. Картинка оборвалась. Вырубил видак. «Грубая, примитивная фальшивка!» Дверь отворилась, показалась Вика: «Вы что-то хотели, Иван Юрьевич?» Я помахал рукой: «Нет-нет, ничего». Она закрыла дверь. Видимо, не помня себя, я произнес это слишком громко. В гневе прошелся по кабинету, но внутри уже была какая-то досада, что-то поднималось, я не понимал что, и вдруг сердце екнуло. Остановился как вкопанный. «Неужели? — спросил я сам себя громко. И ответил: — Нет, не может быть. Это невозможно». Память подленько развернула предо мной воспоминания. В октябре я ездил в Париж, подписывать контракт. После трехдневных обсуждений договор был подписан. Я ужинал в отеле. Впереди были еще сутки. Пройдусь по городу, думал я. Я был расслаблен, весел. Вошла женщина. На ней было черное платье и красные туфли. Не плечах — меховая накидка. Она была ярко-рыжая. Ей было около тридцати. Красива, стройна... Она шла между столиков, копаясь в сумочке. Она прошла мимо, обдав меня ароматом ангела. Что-то стукнуло меня по ботинку. Я наклонился. Небольшая коробочка — красная с золотом. Я поднял — зажигалка. Встал, подошел к женщине. Ресторан был пуст, но она села рядом. Тогда я не придал этому такого значения. Значение зажигалки мне было ясно уже тогда, зажигалка не случайно вывалилась из ее сумочки, и то, что она села рядом, — все наталкивало на мысль: меня хотят «снять». Только теперь, вернувшись в реальность, начинавшую быть мучительной, я понял, в каком именно смысле снять. «Черт! Зачем я на это пошел. Ведь я знал, к чему идет, у меня было твердое намерение не делать ничего такого. Я был женат, я любил свою жену». Подал зажигалку. «Это ваша?» — спросил я по-французски. «Мерси», — сказала она сухо, явно не желая продолжения разговора. Я не был готов к такому повороту. Пожал плечами. Ответил: «Не стоит благодарности». Уже поворачивался, чтобы уйти, она вдруг подняла на меня глаза, синие, как грозовое небо, спросила: «Вы русский?» — «Да», — сказал я. «Садитесь, — сказала она, переходя на русский, лицо ее преображалось, — посидите со мной просто так. Поговорим. Обещайте, что не будете приставать». — «Обещаю». Мы заказали бутылку красного вина. «Понимаете, не с кем поговорить. Я тут уже десять лет. Замужем за французом. Живу в провинции. Муж ездит в Париж и изменяет мне тут». — «Откуда вы знаете, что изменяет?» — «Знаю», — махнула она рукой. Жест был так убедителен, что я не настаивал. Она сказала: «Я это чувствую. Не знаю как. Как я почувствовала, что вы русский? Спроси меня объяснить — не скажу. Приехала сюда, чтобы проследить за мужем». — «Для чего следить, если вы и так знаете». — «Всегда хочется убедиться». — «Ну и?» — «Ничего не получилось». — «Почему?» — «Я знала, где он остановился, — гостиница за углом. Но он там не появился, или я пропустила его, не могу же я торчать весь день у входа. В общем, глупая затея». Она взглянула на меня: «У

Доля правды Влидимир Финогеев

вас нет водки?» — «Есть». — «Хоть глоток настоящей русской водки». — «Она у меня в номере». — «Так пойдемте к вам. Только учтите, ничего такого». — «Хорошо». Мы шли по коридорам. Ее пошатывало, прижимаясь ко мне, она говорила, что в отличие от мужа всегда сохраняла верность. Я открыл дверь, она покачнулась и упала мне в руки. «Сколько вы весите?» — спросил я. — «Килограммов 55». «Никогда еще я не держал в руках столько верности», — сказал я. Она засмеялась с наслаждением. Губы наши встретились. До водки уже не дошло. Я очнулся, перестал топать по кабинету. Я думал о том, как кто-то мог проникнуть в номер и заснять нас на мобильник. Это мнилось невозможным. Тем не менее это произошло. Как, почему — тайна. Одновременно я прикидывал: платить или не платить? Платить нельзя, ибо не будет конца. Не заплатить, диск попадет к жене. Нет гарантии, что он не попадет, если заплатить. Что делать? Признаться жене и просить прощения? Нет, так я потеряю ее, но если не потеряю, лишусь чего-то очень важного в отношениях. Из-за ерунды, ничего не значащего эпизода. Причем я уже забыл подробности, я даже не помню, было ли мне хорошо с ней. Я только помню, что утром терзался чувством вины, переживал, мучился. Для чего тогда все это? Как глупо! И все равно придется сознаться, лучше она узнает от меня.

Скажу, как я люблю ее, как ценю, не могу без нее. Это правда. Позвонил домой. Возник серебряный, чистый голос жены: «Алле? Да, дорогой». — «Мне нужно сказать тебе что-то очень важное», — сказал я. Она встревожилась: «Что случилось?» — «Ничего не случилось, просто хочу что-то тебе сказать». — «Что?» — «Буду дома через час и скажу, хорошо?» — «Хорошо, милый, буду ждать». От ее голоса у меня защемило сердце. Боже мой! Боже мой, какой я кретин. Как ни противно, я посмотрел запись еще раз. Стал думать, почему мое лицо слишком ясное на фоне неясных тел? Что-то не то, какая-то лажа». Зазвонил мобильник. С тяжелым чувством я нажал кнопку: «Слушаю». — «Старик, ты как?» — «Мишка, ты?» — «Я. Ну чего, пять кусков приготовил?» — «Какие пять кусков?» — «Ты диск получил?» Что-то было в его голосе, никак не доходило что. «Это что, твоих рук дело? Где ты это взял, гад такой?» Мишка не выдержал и громоподобно заржал. Я слышал в трубке еще чей-то дружный хохот». Я начинал понимать, но не понимал до конца. Мишка умирал от смеха. Наконец он прохрипел, едва сдерживаясь, чтобы не заржать: «Ванюша, дорогой мой, с первым апреля тебя». — «Кто это придумал, кто это сделал?» — жестко спрашивал я, но волна счастья уже накатывала. «Костька — кто? — ты же знаешь. Он тебе любую виртуалку пришьет». Я рассмеялся: «Я с самого начала

знал, что это фальшивка. Я вас люблю, но вы все-таки порядочные гады». Жене я купил кольцо. «Ты знаешь, я тут неожиданно понял, как ты дорога мне». Она сияла. Я тоже».

Изображение на руке первоапрельской шутки впрямую нам пока не доступно. Но косвенное влияние можно отследить. На правой руке линия путешествия (рис. 4, оранжевый) продолжена в линию влияния (рис. 4, желтый). Линия отношений в браке поначалу слаба (рис. 4, розовый, л. жизни — зеленый), однако после случайной связи в поездке линия отношений явно усилилась (рис. 4, красный). Обладатель сообщил о всплеске влюбленности к собственной жене. Неизвестно, произошло ли бы это без довольно остренького розыгрыша.

 

Завтрашняя тень

 

Завтрашняя тень

Самолет тряхнуло. Твердость под его днищем рассыпалась, он ухнул вниз. Тело на секунду повисло в том месте, где оно было до падения. Сердце уже отсоединялось от своего места, чтобы отправиться в пятки. Но тут среда снизу уплотнилась, самолет оперся на нее, сиденье пошло вверх, тело плюхнулось на него.

Мы с сестрой посмотрели друг на друга. Ровный шум моторов, синее небо за круглым окном, невозмутимое лицо стюардессы. И вот уже — горячая волна счастья. Словно ничего не было минуту назад. Сестра погладила головку Вики, дочери, которая, раскрасневшись, спала рядом. По проходу прошел стюард, а может, летчик? «Кого-то он мне напоминает», — плавно слева направо в пространстве мысли проплыла мысль и не встретилась с ответом.

«Красавчик, правда?» — сказала сестра. Я кивнула. Подумала: Летчик кого-то напоминал, потому что был красив. Стюардессы выкатили тележки с завтраком.
«Как ты думаешь, — спросила сестра, — нас точно встретят?»
— «Я сама звонила таксисту, по телефону сообщила номер рейса».
— «А дату прилета сказала?»
Сестра прикалывалась, я поддержала: «Черт! А про дату я как-то не сообразила».

Мы рассмеялись. Сестра, отхлебывая томатный сок, сказала: «Да, подруга у тебя что надо. А ключ она нам там передаст?»
— «Да, она сегодня улетает. Ключ от квартиры отдает нам, сама в Москву».
— «Классная девчонка, передай ей». — «Ты сама ей можешь это сказать». — «Обязательно». Мы позавтракали. Потом предались сладкой дреме под монотонный гул. Разбудили щелчки ремней — самолет шел на посадку. Я выглянула в окно, вдалеке — серо-голубая рябь воды. В поле зрения въехала бело-желтая кромка берега с крохотными коробочками домов.
«Как же мы сядем? — спросила Вика. — Там все такое маленькое, мы не поместимся?»
«Поместимся», — с уверенностью произнесла сестра.

Через десять минут самолет коснулся бетона. Мы вышли из аэропорта в приятное тепло.
«Смотри, нас встречают», — толкнула меня сестра. Я увидела темноволосого мужчину, державшего в руке табличку с нашими именами. Он был грузноват, как и положено таксисту со стажем. Мы бросились к нему, он заулыбался, заговорил по-русски с легким акцентом, подхватил чемоданы, усадил в машину, и мы отправились. Как и говорила Лена, моя подруга, ехать от Бургаса минут десять. Поначалу пейзаж являл степь, потом потянулись постройки из белых, желтых, розовых домиков, крытых черепицей.

Машина остановилась возле четырехэтажной простоватой, но весело окрашенной коробки. Поднялись на второй этаж. Из рассказа Лены я знала, что у нее две спальни и гостиная-столовая-кухня. Дверь отворилась, Лена встречала нас. Мы обнялись.

Я представила ей сестру. «Я уезжаю прямо сейчас, — сказала она. — Драгомир, таксист, как раз меня захватит. Располагайтесь, отдыхайте на всю катушку».

Лена отдала нам ключи и уехала. «Ключи привезешь в Москву», — сказала она. Мы побросали вещи и побежали на море. Море в семидесяти метрах, но оно за песчаными дюнами, и его не видно. Ветер дул с моря, он пах водорослями и солью. Мы купались, загорали, потом ужин в кафе. На второй день, вернувшись с моря, отужинали, попили чаю, посмотрели телевизор, поболтали.

Ребенок уснул. Было около трех ночи. Мы вышли на балкон. Сели, говорили, смотрели на город, который мирно засыпал под звездным небом. Тишина. На улицах, которые мы могли видеть, — ни души. Приморье—место маленькое, провинциальное. Через какое-то время взгляд мой сам собой полетел немного в сторону, и метрах в пятидесяти я заметила мужчину, одетого в черное. Он стоял в конусе света, бившего от фонаря на столбе. Он стоял неподвижно.

Отчего-то я стала думать, зачем он здесь, что ему нужно, ждет ли он кого или задумался о чем? Я посмотрела еще: он стоял, не меняя позы. Когда я посмотрела в третий раз, его не было. Это удивило, была какая-то странность, которую я не могла ясно осознать. Я стала думать, как он мог уйти, чтобы я не заметила, как он уходил.

Фонарь стоял посередине площадки, пересечь которую вряд ли можно, не привлекая моего внимания. Но вот я это пропустила. Он просто исчез. Сердце сделало замедленный толчок, будто споткнувшись.
Я подумала: а была ли у него тень? Я не могла вспомнить. Это испугало на секунду, сердце быстро-быстро забилось, пока я не отогнала глупую мысль. Интересно, заметила ли его сестра? Почему-то я не решилась спросить ее.

«Слушай, — вдруг встрепенулась та, — пошли искупаемся». Я заколебалась, оглянувшись вокруг, но не было никого.
«Мы быстро, Вика не проснется, она крепко спит. Давай», — настаивала сестра, видя мое сомнение.
«Хорошо», — сдалась я. Мы сбежали вниз и быстрой походкой отправились. Еще не видя моря, услышали шум волн, бившихся о берег.
«Ого, — сказала сестра, — слышишь?» Мы увидели море. Оно было залито лунным светом, но этот свет разрывался, и из черноты выдвигались круглые валы, как спины невиданных зверей. Они неслись к берегу, искрились пеной, обрушивались на песок со страшным воем. Начинался шторм.

«Вперед! — командовала сестра звенящим от возбуждения голосом. — Вот сила, вот кайф!»
Мы ринулись в воду. Море подхватывало, поднимало и опускало нас. Луна огромным шаром висела над берегом.
«Ну все! — крикнула я. — Вылезаем!»
Мы побрели к берегу, преодолевая встречный ток воды. Вдруг мы замерли. Прямо перед нами стояла черная фигура мужчины. В нем я немедленно узнала того, кто стоял под фонарем. Он был темен, как ночь. Луна светила сзади и сверху, и его лица нельзя было угадать. Было ощущение, что лица не было вовсе. Какая-то черная дыра. Меня затрясло от ужаса. Я глянула на сестру. Я вспомнила про Вику.

«Ребенок останется один», — мелькнула жуткая мысль. Вероятно, сестра думала о том же. Глаза ее расширились дважды против обычного. Не сговариваясь, мы рванули вбок, чтобы обойти зловещую фигуру. Мы не бежали, просто быстро-быстро шли. Я, кося глаз, следила за незнакомцем. Он не двигался. Но то место, где должно было быть лицо, будто поворачивалось, отмечая наш путь. Преодолев дюну, так что он уже не мог видеть нас, мы пустились во весь дух. Забежали в квартиру. Захлопнули дверь, тяжело дыша. Осторожно вышли на балкон, осмотрелись. Никого. Сели в изнеможении.

«Кто это был?» — спросила сестра.
«Кто или что?» — уточнила я.
«Кончай пугать меня, — пытаясь рассердиться, чтобы скрыть страх, бросила сестра. — Кто гораздо опаснее, чем что».
«Не знаю, — сказала я. — Главное, чтобы потом ничего не случилось». В дальнейшем погода испортилась, похолодало так, что пришлось ходить в пальто. Больше мы не видели темную фигуру. И ничего плохого не случилось, если не считать неожиданного обвала на рынках, где я потеряла приличную сумму на акциях.

«Может быть, это был призрак кризиса?» — обратилась я к сестре.
Та отмахнулась: «Скажи еще, что это призрак коммунизма. Тогда ты меня по-настоящему испугаешь».
 
Завтрашняя тень По словам Финогеева

Локальный подъем папиллярного узора (рис. 4, в красном круге) — один из симптомов снижения безопасности. В этом случае имеет место соприкосновение с плохими людьми. Однако наше расширенное сознание в силу осведомленности о будущем может «нагружать» сближение с опасными людьми более общими смыслами, используя страшного человека как признак приближающегося кризиса.

 Владимир ФИНОГЕЕВ

Дополнительная информация