Иллюзорный остаток

 

Иллюзорный остаток.

 

«Надо же, совершенно не испытываю тяги к оружию. Во всяком случае, ничего патологи­ческого». Мать смотрела непонимающе: «А почему ты должен испытывать тягу?» — «Ну как же? Ты сама рассказывала». — «Что я рассказывала?» — «Во мне тогда было шестьдесят сантиметров роста и полпуда весу. Помнишь, чтобы покормить меня, ты забира­лась в оружейный шкаф». Мать рассмеялась: «По­мню, как не помнить. Жили тесно. Казарма, солдаты, поневоле спрячешься. Тогда прятались. Не то, что сейчас». «Я и говорю — кругом предметы настоящей мужской работы: автоматы, карабины, гранаты». «Да какое там, — мать рассмеялась опять, — шкаф пустой был». «Да? — я почесал затылок. — Все равно когда-то они там стояли и потом — запах ружейного масла. Нет, нет, должен был впитать с молоком матери. А почему-то не впитал».

Я отошел к окну. На площади, вытянув руку, сто­ял высокий человек. Из камня. Рука длиннее, чем нужно. Дабы подчеркнуть важность пути, направле­ние которого указывала рука. Теперь выяснилось: это был памятник. Просто памятник, а не указатель. За исполинской фигурой открывалась набережная, за ней — река. Высокий противоположный берег. Слева белеют строгие здания монастыря.

Я вернулся к столу. Мать пила чай. Я сел: «Не знаю, утром вспомнился кусочек детства. Будто увидел. Про­крутилось в голове, как в кино. Отец застегивает пуго­вицу у горла. Оправляет ремень с кобурой. Вытаскивает пистолет. Чем-то щелкает. Я в это время лежу за поро­гом, подглядываю. Играю в шпионов. Прячусь от отца. Отец выходит, поправляет на ходу фуражку. Потом как по волшебству переношусь в казарму. Солдаты моют пол. Я мешаюсь под ногами. Со мной обходятся терпели­во: все-таки сын начальника. И тут же вижу себя в ка­ком-то корыте. Корыто волоком тащится по земле. Оно привязано к сизому дыму. В корыте полно народу. Жирная, хлюпающая глина по краям корыта». «Да ты все спутал».

— «Нет, подожди, сейчас. Мы скользим в корыте по жидкой грязи. Это я хорошо помню. Я реву. Вокруг ме­ня черный колючий вихрь. Я в черном облаке. Лицо го­рит от боли. Мне жутко и страшно». «Да это комары», — удивляется мать моему виденью. Я поднимаю палец, боясь сбиться: «Погоди, погоди, я помню. Навстречу по дороге шла высоченная баба, у нее не было головы. Вместо — на плечах стоял белый самовар. А за спиной — метла. На нее набросились, сняли с нее самовар, он смялся, а у бабы образовалась голова с черной бородой. Самовар надели мне на голову. Я стал задыхаться и за­орал во все горло от ужаса». «Господи! — воскликнула мать. — Чего ты напридумывал. Это мужик ехал на ло­шади. Бесконвойник. За спиной у него был карабин. А на голове накомарник из белой марли. Его остановили, сняли накомарник, надели на тебя. А ты — орать. Ты был кроха совсем — ничего не смыслил». «Да как же, я все помню!» — «Ничего себе, помнит он! Ты все сме­шал. Из разных мест. Корыто действительно было. Так мы добирались до места в тайге, где лагерь располагал­ся. Отец был туда назначен начальником колонии. Вес­ной и осенью ни на чем не проехать. Большое металли­ческое корыто привязывалось к трактору. В корыте — скамейки, человек пятнадцать помещалось. Ехали ча­сов пять. Взрослые едва выдерживали, где уж детям». «Потом, смотри, это мне все сегодня утром припомни­лось. После корыта опять казарма, где полы моют сол­даты. Голые руки по локоть. Палки с темными тряпка­ми. Потом вдруг страшный шум. Барабанная дробь. Беготня. Солдаты раскатывают рукава. Бегут к зеленому ящику. Достают ружья. Сверкают клинки. Я бегу за ни­ми, пытаюсь схватить ружье. Мне не дают. Я ругаюсь на это чрезвычайно. Все выбегают на улицу. Бегут к воро­там. Ворота открываются. Справа и слева от ворот за­бор — аж до самого неба. Я хватаю палку — это мое ру­жье — и бегу за всеми к зеленым воротам. Тут у меня с ноги соскакивает тапка. Я останавливаюсь, роюсь кру­гом, ищу — не нахожу. Думаю: фиг с ней! Бегу в одной тапке, помню, как шелковая пыль просачивается меж пальцев. Натыкаюсь на закрытые ворота. Закрыл их солдат. Я набрасываюсь на него, требую открыть, про­пустить меня. Угрожаю. Сержусь. Наставляю на него палку. Ничего не помогает. Он непреклонен. Потом тут же вижу отца. Его, поддерживая, ведут солдаты. Одеж­да свисает белыми клочьями, лицо в крови, фуражки нет. Вот что я помню». «Ты смотри, — мать поднимает брови, — не думала, что ты помнишь. Бунт у нас слу­чился в колонии. Одного вора в законе приказано бы­ло в изолятор за провинности поместить. А зэки давай его прятать. Ну, отец и отправился на зону. Стал разби­раться. Там на них напала целая группа! Даже пистолет не успел вытащить. С ним было двое всего. Отбивались, да силы неравные. Часовой с вышки увидел, дал оче­редь. Охранную роту подняли по тревоге. А ты, значит, за ними увязался?!» — «Ну как же, на помощь батяне спешил». Я посмотрел ей в глаза: «Сильно их побили?» Мать сжала руки: «Да, серьезно. Если бы не подоспели солдаты, бог знает, что было бы».

Я отошел к окну. По реке против течения плыл се­рый буксир. Я спросил, не поворачиваясь: «А нако­марник, значит, просто отобрали у мужика?» Мать вздохнула: «Время было такое».

 Иллюзорный остаток По словам Финогеева 

Над линией Рождения обладателя (рис. 3—4, жел­тый) наблюдается большое прямоугольное образова­ние (рис. 4, красный).

Первые детские годы прошли в некотором смысле с ограничением свободы.

Ребе­нок жил в глухих местах при лагерях, поскольку отец назначался их начальником.

Линия матери проходит сквозь прямоугольную фигуру (рис. 4, синий).

Добавить комментарий

Защитный код
Обновить

Дополнительная информация