Источник желаний

 

Источник желаний.

«Ну, ладно, ладно, чего ты, — полуобъятие, поглаживание по плечу, — я же люблю тебя и хочу как лучше».
Наверное, все было по-другому, если бы в жизни был смысл. Беда в том, что в жизни слишком много смыслов. Сначала тебя доводят до слез, а потом успокаивают. Искренне причиняют боль. Искренне выражают сочувствие. Искренне любят. Если любят, значит, имеют право мучить.
Муж ушел в дело, сын вырос, сам стал мужем, звонит три раза в год, не чаще.
Такое ощущение, что тебя использовали. Раньше было не так. Казалось, впереди что-то особенное. Вот нас трое. Мы — целое. И так будет всегда. А вышло — каждый за себя.
Рассказывая одному знакомому о муже, я произнесла пушкинскую строку: «Себе лишь одному служить и угождать».
А он поправил: «Не «одному», а «самому». Согласись, разница колоссальная. «Одному» — это эгоизм. А «самому» — это радость. Потому что это освобождение».
Мой знакомый — он вообще немного сумасшедший. Не говорит — высказывается, а высказывается неясно. Намекая на тайну. И это сбивает с толку. Я как раз и имела в виду эгоизм мужа, а он все перевернул. Как-то я жаловалась ему на сына: не приходит, позвонить не удосужится. А я ночи не спала, когда он болел. Всем для него жертвовала, все ему отдала. А мой дружок говорит: «Родив ребенка, ты отдала долг родителям. Не жди благодарности». Я отвечаю: «Но хоть на какое-то уважение я вправе рассчитывать». «Ты, — спрашивает, — о своей матери каждый день думаешь и через два дня навещаешь?» — «Нет конечно, но при чем здесь это? Это совсем другое дело». А он мне: «Это тела разные, а дело одно и то же». — «То есть? Что это значит?» Он мне: «Спроси у Марка». — «У какого Марка?» — «В Новом Завете, глава 4, стих 24». — «А сам ты не можешь сказать?» — «Могу, но ты мне не поверишь». — «Почему тебе — нет, а Марку — да?» — «Потому что ты с ним не знакома». — «Ну и что?» — «Он лицо незаинтересованное».
Ну, как с ним разговаривать! Хорошо, вот мой муж, он ведь постоянно упрекает. А если не упрекает, то учит. К примеру, сегодня. Сказала мужу — хочу начать работать. У него брови вверх полезли: тебе что, денег не хватает? Потом все-таки спрашивает так иронично, мол, кем же я решила стать. А мне подруга предложила фирму создать - оформлять офисы живыми и искусственными растениями. Он прямо засмеялся: «Да вы разве умеете это делать?» — «Научимся по ходу дела».
— «Ну, хорошо, научитесь. Но вас тут же облапошат. Уже все давно занято». Я разревелась. Тогда он начал оправдываться, мол, не хотел обидеть, а просто это мне не подходит. И он это выразил в форме шутки. На самом деле он меня любит, печется о моем благе. И так всегда. Неужели я действительно ни на что не гожусь и ничего не могу? А мой знакомый опять вешает: «Могу» зависит от «хочу». Муж — это повод, на который опирается твое скрытое «не хочу». Если ты по-настоящему захочешь, то никто и ничто тебя не остановит». — «А как же захотеть?» — «Себе лишь самому служить и угождать». Вот так прямо и сказал. Ну, что это? Да ну его...»

Источник желаний По словам Финогеева

Продолжаем знакомиться с вариациями значений линии Здоровья-Меркурия (рис. 1—2, линия 19).
 Ранее было отмечено, что линия Здоровья, вариируя свое положение, конфигурацию, размер (длину), глубину залегания, непрерывность, цвет, ширину, простирает свое влияние в сферы, подчас весьма далекие от физиологии. 
По некоторым индийским наблюдениям, если слабая (тонкая, фрагментарная, извилистая, поверхностная) линия соприкасается с фигурой, напоминающей звезду, которая в свою очередь находится на участке между линией Головы и Сердца, то такая комбинация имеет две трактовки:
а) отсутствие (или снижение) взаимопонимания и поддержки в семье, что глубоко переживается обладателем знака;
б) потери и неудачи в бизнесе, торговле, коммерции.
Эта наш случай (рис. 3—4).
Однако тут есть проблема.
По данной комбинации не определить времени нарушения.
Когда именно действует значок, всегда или периодами?
Тут опять напоминает о себе противное правило: все модифицируется всем.
 Но как ни странно, именно это позволяет вычислить, является ли состояние, выраженное знаком, хроническим, периодическим или это произойдет всего раз в жизни.

Известно не многим

 

Известно не многим

 


Известно не многим По словам ФиногееваИзвестно не многим 20.02.03
Денисовна?» — «Ась? Чаво?» — «Слышь-ко, Денисовна, затопи баню». Смолк звон посуды. Денисовна вышла из кухни, вытерла руки о фартук, уставилась на меня: «Чегой-то ты, девка? Чай баню-то по субботам топим. А сёдня вторник». — «А что, нельзя?» — «Да можно, чего ж?» Денисовна пытливо смотрела: «Чудна ты кака-то, аль захворала?» — «Здорова. Просто чего-то захотелось помыться. Истопи, пожалуйста». — «Ну ладно, истоплю. Баня все грехи смоет». «Какие грехи?» — насторожилась я. «А мне почем знать, — рассмеялась, — не суди, это к слову». Денисовна взглянула на ходики: «Ну вот, щас три, пока затопим, туды - сюды — к пяти и готова будет. Само время для пару. Пособи-ко, дров притащи да воды натаскай». Когда все было сделано, Денисовна извлекла крохотную корочку ржаного хлеба, посыпанную солью, и положила ее на полок. «Это что?» — удивилась я. «Потом скажу». Денисовна присела возле печки, пошептала, перекрестилась, поднесла спичку к куску газеты. Огонь вспыхнул. Денисовна закрыла дверцу, выпрямилась: «Ну вот, теперь поди погуляй часок-полтора». Мы вышли. «А зачем ты хлеб на полок положила?» — «А для банника». — «Для кого?» — «Хозяина бани. Это как домовой, только в бане. Угостишь его, он угар-то из бани выгонит». — «Да?» — «А как же. Я завсегда так делаю. У меня угару сроду не бывало. Правда, хлебушка маловато, да, чай, простит — война».
  Я взяла книги, тетрадь — надо подготовиться к завтрашним урокам, вышла на улицу. Хотела отправиться на речку, но ноги понесли в восьмую школу, там был госпиталь для раненых, вокруг сад. Были там укромные тенистые уголки. Странно, головой вроде решила к реке пойти, а душа не согласилась, пересилила, и все тут. Иду. День жаркий. Раненые на волю высыпали, которые ходячие. У кого голова перевязана, у кого руки перебиты, кто на одной ноге прыгает. Жалко их. Прохожу мимо скамейки, окруженной густой толпой мужиков в больничных халатах. То гоготали, то вдруг — тишина. Чувствую, на меня смотрят — аж шею жжет. Я скорей подальше, в глубь сада. Нашла лавочку, села, постелила одеялко — Денисовна дата: не сиди, говорит, на голом. Располагаюсь, достаю учебники — и в чтение. Что-то минут через пять слышу — идет кто-то, мельком взглянула: раненый на костылях. Идет ко мне решительно и с намерением. Я уткнулась в книгу, а строчки не хотят глазам подчиняться. Пляшут сами по себе. Слышу, садится рядом. Кашлянул: «Здрасте вам от бойцов Ленинградского фронта». Я оробела, молчу, только ниже наклонилась, чтобы он не заметил, как щеки загорелись. Он помолчал. Сказал: «Ну и жара сегодня». Я молчу. Бегаю глазами по буквам, а ни одной буквы не помню. И думаю, что надо бы ответить — неудобно все ж, но так робость одолела, что язык отнялся. Он что-то хмыкнул. Поднялся, отошел. Я выдохнула. Минут через пятнадцать слышу — опять кто-то шаркает. Глянула: Господи, Матерь Божия. опять этот раненый. А у меня уж и сердце заколотилось, ничего не могу поделать. Бьется, и все. Я опять уткнулась в книгу, но пришлось отвечать. Он говорит: «Я тут у вас портсигар забыл, не видели?» Я встаю, осматриваюсь, книги ощупываю. Нет нигде. Нет, говорю, не видела. Тут он отгибает край одеяла, и сверкает серебряная коробка и падает на землю: неловко он ее взял. Вот беда. Как эта штука под одеяло попала? Еще подумает, что я портсигар взяла. Смотрю на него. Он улыбается, а глаза веселые, чистые и какие-то хитрые одновременно. И понимаю: нет, не думает он, что я взяла. Тут робость куда-то подевалась, я и сама заулыбалась. Потом спохватилась, стала книги собирать. Он говорит: «Можно вас проводить?» Я пожала плечами, соглашаясь. «А где вы живете?» — «У Денисовны». — «Это кто, мать главврача?» — «Нет, это родственница моя». — «А чего у вас книг столько. Вы учитесь?» — «Нет. я учитель начальных классов, в четвертой школе преподаю. Меня после училища сюда распределили». — «Вас как зовут?» — «Оля». — «А меня — Михалыч, то есть Володя». Пришли. Денисовна у изгороди встречает. Кричит: «Готова баня. Ступай». Володя говорит: «Идите, идите, я вас подожду». А мне и мыться неудобно. По-дурацки как-то все получается. И чего не уходит ? Чего ему? А Денисовна туда же: «Пусть остается. С сеном подмогнет управиться». Возвращаюсь: ба, он уж сидит в горнице, чай пьет. На кухне шепчет мне Денисовна: «Ой и хорош-то тот парень. Все сено на сеновал сметал. До последней соломинки. Видно — работящий. Выходи за него». «Да Господь с тобой. — отвечаю, — мы полчаса знакомы». — «Да ужель? А со стороны — будто все на мази у вас. Я подумала: чего баня-то понадобилась?» — «Как тебе не стыдно, Денисовна!» — «Ну уж прости старуху». Я осторожно выглянула из кухни. Володя сидел спиной и пил чай с блюдца. Я повернулась к Денисовне: «Говоришь, хороший парень?» — «Хороший, хороший, не сумлевайся».
Будто щелкнуло что во мне, взглянула я на него по-новому. Два дня еще погуляли. Он делает предложение. У меня руки, ноги отнялись да, видать, и голова в придачу — согласилась, нет бы узнать его побольше. Так нет, как с обрыва прыгнула. Потом пожалела: много я с ним промучилась. Разошлись через 23 года. И как он меня высмотрел? Чем сердце зацепил? Одному Богу известно».

  Изучим правую руку дочери нашей героини. По методу поворота на женской руке линия матери — ближайшая дублирующая линию жизни (или сам дубликат линии жизни). Линия отца — первая, идущая к линии жизни под углом. Линии матери и отца пересекаются почти под прямым углом. Пересечение, как мы установили, свидетельствует об изначальной заданное™ разрыва. А то, что линии пересекаются под прямым углом, трактуется как стремительное вступление в брак. (Рис. 3—4, линия матери — зеленый, линия отца — красный.)

Завтрашняя тень

 

Завтрашняя тень

Самолет тряхнуло. Твердость под его днищем рассыпалась, он ухнул вниз. Тело на секунду повисло в том месте, где оно было до падения. Сердце уже отсоединялось от своего места, чтобы отправиться в пятки. Но тут среда снизу уплотнилась, самолет оперся на нее, сиденье пошло вверх, тело плюхнулось на него.

Мы с сестрой посмотрели друг на друга. Ровный шум моторов, синее небо за круглым окном, невозмутимое лицо стюардессы. И вот уже — горячая волна счастья. Словно ничего не было минуту назад. Сестра погладила головку Вики, дочери, которая, раскрасневшись, спала рядом. По проходу прошел стюард, а может, летчик? «Кого-то он мне напоминает», — плавно слева направо в пространстве мысли проплыла мысль и не встретилась с ответом.

«Красавчик, правда?» — сказала сестра. Я кивнула. Подумала: Летчик кого-то напоминал, потому что был красив. Стюардессы выкатили тележки с завтраком.
«Как ты думаешь, — спросила сестра, — нас точно встретят?»
— «Я сама звонила таксисту, по телефону сообщила номер рейса».
— «А дату прилета сказала?»
Сестра прикалывалась, я поддержала: «Черт! А про дату я как-то не сообразила».

Мы рассмеялись. Сестра, отхлебывая томатный сок, сказала: «Да, подруга у тебя что надо. А ключ она нам там передаст?»
— «Да, она сегодня улетает. Ключ от квартиры отдает нам, сама в Москву».
— «Классная девчонка, передай ей». — «Ты сама ей можешь это сказать». — «Обязательно». Мы позавтракали. Потом предались сладкой дреме под монотонный гул. Разбудили щелчки ремней — самолет шел на посадку. Я выглянула в окно, вдалеке — серо-голубая рябь воды. В поле зрения въехала бело-желтая кромка берега с крохотными коробочками домов.
«Как же мы сядем? — спросила Вика. — Там все такое маленькое, мы не поместимся?»
«Поместимся», — с уверенностью произнесла сестра.

Через десять минут самолет коснулся бетона. Мы вышли из аэропорта в приятное тепло.
«Смотри, нас встречают», — толкнула меня сестра. Я увидела темноволосого мужчину, державшего в руке табличку с нашими именами. Он был грузноват, как и положено таксисту со стажем. Мы бросились к нему, он заулыбался, заговорил по-русски с легким акцентом, подхватил чемоданы, усадил в машину, и мы отправились. Как и говорила Лена, моя подруга, ехать от Бургаса минут десять. Поначалу пейзаж являл степь, потом потянулись постройки из белых, желтых, розовых домиков, крытых черепицей.

Машина остановилась возле четырехэтажной простоватой, но весело окрашенной коробки. Поднялись на второй этаж. Из рассказа Лены я знала, что у нее две спальни и гостиная-столовая-кухня. Дверь отворилась, Лена встречала нас. Мы обнялись.

Я представила ей сестру. «Я уезжаю прямо сейчас, — сказала она. — Драгомир, таксист, как раз меня захватит. Располагайтесь, отдыхайте на всю катушку».

Лена отдала нам ключи и уехала. «Ключи привезешь в Москву», — сказала она. Мы побросали вещи и побежали на море. Море в семидесяти метрах, но оно за песчаными дюнами, и его не видно. Ветер дул с моря, он пах водорослями и солью. Мы купались, загорали, потом ужин в кафе. На второй день, вернувшись с моря, отужинали, попили чаю, посмотрели телевизор, поболтали.

Ребенок уснул. Было около трех ночи. Мы вышли на балкон. Сели, говорили, смотрели на город, который мирно засыпал под звездным небом. Тишина. На улицах, которые мы могли видеть, — ни души. Приморье—место маленькое, провинциальное. Через какое-то время взгляд мой сам собой полетел немного в сторону, и метрах в пятидесяти я заметила мужчину, одетого в черное. Он стоял в конусе света, бившего от фонаря на столбе. Он стоял неподвижно.

Отчего-то я стала думать, зачем он здесь, что ему нужно, ждет ли он кого или задумался о чем? Я посмотрела еще: он стоял, не меняя позы. Когда я посмотрела в третий раз, его не было. Это удивило, была какая-то странность, которую я не могла ясно осознать. Я стала думать, как он мог уйти, чтобы я не заметила, как он уходил.

Фонарь стоял посередине площадки, пересечь которую вряд ли можно, не привлекая моего внимания. Но вот я это пропустила. Он просто исчез. Сердце сделало замедленный толчок, будто споткнувшись.
Я подумала: а была ли у него тень? Я не могла вспомнить. Это испугало на секунду, сердце быстро-быстро забилось, пока я не отогнала глупую мысль. Интересно, заметила ли его сестра? Почему-то я не решилась спросить ее.

«Слушай, — вдруг встрепенулась та, — пошли искупаемся». Я заколебалась, оглянувшись вокруг, но не было никого.
«Мы быстро, Вика не проснется, она крепко спит. Давай», — настаивала сестра, видя мое сомнение.
«Хорошо», — сдалась я. Мы сбежали вниз и быстрой походкой отправились. Еще не видя моря, услышали шум волн, бившихся о берег.
«Ого, — сказала сестра, — слышишь?» Мы увидели море. Оно было залито лунным светом, но этот свет разрывался, и из черноты выдвигались круглые валы, как спины невиданных зверей. Они неслись к берегу, искрились пеной, обрушивались на песок со страшным воем. Начинался шторм.

«Вперед! — командовала сестра звенящим от возбуждения голосом. — Вот сила, вот кайф!»
Мы ринулись в воду. Море подхватывало, поднимало и опускало нас. Луна огромным шаром висела над берегом.
«Ну все! — крикнула я. — Вылезаем!»
Мы побрели к берегу, преодолевая встречный ток воды. Вдруг мы замерли. Прямо перед нами стояла черная фигура мужчины. В нем я немедленно узнала того, кто стоял под фонарем. Он был темен, как ночь. Луна светила сзади и сверху, и его лица нельзя было угадать. Было ощущение, что лица не было вовсе. Какая-то черная дыра. Меня затрясло от ужаса. Я глянула на сестру. Я вспомнила про Вику.

«Ребенок останется один», — мелькнула жуткая мысль. Вероятно, сестра думала о том же. Глаза ее расширились дважды против обычного. Не сговариваясь, мы рванули вбок, чтобы обойти зловещую фигуру. Мы не бежали, просто быстро-быстро шли. Я, кося глаз, следила за незнакомцем. Он не двигался. Но то место, где должно было быть лицо, будто поворачивалось, отмечая наш путь. Преодолев дюну, так что он уже не мог видеть нас, мы пустились во весь дух. Забежали в квартиру. Захлопнули дверь, тяжело дыша. Осторожно вышли на балкон, осмотрелись. Никого. Сели в изнеможении.

«Кто это был?» — спросила сестра.
«Кто или что?» — уточнила я.
«Кончай пугать меня, — пытаясь рассердиться, чтобы скрыть страх, бросила сестра. — Кто гораздо опаснее, чем что».
«Не знаю, — сказала я. — Главное, чтобы потом ничего не случилось». В дальнейшем погода испортилась, похолодало так, что пришлось ходить в пальто. Больше мы не видели темную фигуру. И ничего плохого не случилось, если не считать неожиданного обвала на рынках, где я потеряла приличную сумму на акциях.

«Может быть, это был призрак кризиса?» — обратилась я к сестре.
Та отмахнулась: «Скажи еще, что это призрак коммунизма. Тогда ты меня по-настоящему испугаешь».
 
Завтрашняя тень По словам Финогеева

Локальный подъем папиллярного узора (рис. 4, в красном круге) — один из симптомов снижения безопасности. В этом случае имеет место соприкосновение с плохими людьми. Однако наше расширенное сознание в силу осведомленности о будущем может «нагружать» сближение с опасными людьми более общими смыслами, используя страшного человека как признак приближающегося кризиса.

 Владимир ФИНОГЕЕВ

Иная осведомленность

 

 

Иная осведомленность

Владимир Финогеев

«Первым был сон. Через секунду после пробуждения вся последовательность, сюжет, детали завертелись волчком, рассеялись беззвучным взрывом. Остался лед беды. Он таял. «Что с тобой?» — спросил друг, наклоняясь и целуя под ухо. «Ничего. Так, сон». — «О чем?» — «Не помню. Но неприятный. Вот тут — ноет». Я положила руку на сердце. Он поцеловал и там: «А сейчас?» — «Лучше», — сказала я. Я была влюблена. Волна счастья поднялась и вытеснила страх. Страх неизвестно чего. «В чем дело?» — мысленно спросила я себя, но ответ не приходил. Я люблю, я счастлива, мне хорошо, я в отпуске, наконец, так что же не так?

«Планы такие, — говорил он. — После завтрака идем на Оку, соседи присоединяются. Заплыв на другой берег, поиски клада». — «Клада?» — «В прошлом году зарыли сундук с царскими червонцами, до сих пор найти не можем». — «Что, прямо царские?» — «В рублевом эквиваленте». — «Понятно». — «Далее, игра в сваечку». — «Что это? А, помню, кольца на колья набрасывать». — «Неправильно. Здесь мужское начало. Потому наоборот: колышки, то бишь сваечки, в кольца загонять». — «Хорошо, — вставала я и, еще потягиваясь, спросила: «Завтрак тоже мужского типа?» — «То есть?» — «Яичница с беконом и толстый ломоть черного хлеба с маслом?» — «Супер!» Сковородка разогревалась на огне. Я разбила несколько яиц. Яичница зашипела, зашкворчала в масле. Что происходит? Вчера приезжали друзья, сколько было веселья, шуток, потом играли в покер, танцевали. Я поймала себя на мысли, что за всем этим праздником есть какая-то глубокая сердцевина, куда я боялась заглянуть. И в то же время смотреть было некуда. Предмет не отбрасывал тени и сам был невидим. Некуда смотреть. «А где бекон?» — спросил друг. «В холодильнике не обнаружен». — «Понял». Он ест, а я думаю, как объяснить ему, что мне не хочется идти на Оку, купаться, дурачиться. Не знаю почему. Не могу себя заставить. Ему пришел звонок на мобильный. «Слушай, извини, — говорит он, — с работы звонят. Мне надо подъехать разобраться, там проблема, без меня не решат, часа через три буду». — «Конечно, — сказала я, — поезжай». Мой друг — начальник, без него не разберутся. Он уезжает. «Не скучай!» Я киваю, улыбаюсь. Потом хожу из угла в угол. В душе нарастает беспокойство, у меня чувство, что я куда-то опаздываю.

КУДА? Не ясно, не понятно. Нестерпимый зуд внутри побуждает, влечет, толкает, гонит. Я бросаюсь к шкафу, срываю с вешалок платья, выгребаю вещи из ящиков, бросаю в сумку. Бегу к машине. Мне надо в Москву. Немедленно! Старенький «Опель» верно ждал все эти дни. В нетерпении вставляю ключ, поворачиваю — ни звука. Вот невезуха! Не заводится. Я выскакиваю, бегу к соседу, тот понимает в машинах. Но его нет, и неизвестно где. Что делать? Внутри зов: скорее, скорее. Выбегаю на дорогу, ловлю машину. «В Серпухов?» — бросает водитель. «На автостанцию». — «Поехали». Едем. Лезу в сумку бессознательно, не зная зачем, но что-то во мне знало. Обнаруживаю, что оставила деньги. Такая досада взяла, что слезы брызнули из глаз. «Что такое?» — испугался водитель. «Давайте назад, я деньги забыла». Разворачиваемся, возвращаемся. Возле пивной палатки стоят знакомые. Выскакиваю из машины к ним. Меня колотит. Сбивчиво рассказываю, что машина не завелась, что забыла деньги. Они успокаивают. Протягивают бутылку с пивом, пью — не помогает. Кто-то позвонил моему другу. Тот говорит, что застрял, будет не раньше восьми. «Именно сегодня, — кричу я, — когда мне плохо». Он не понимает, и это правильно. Я тоже не понимаю. Идем к «Опелю». Парни вмиг выясняют причину: клеммы аккумулятора отошли. Сажусь за руль.

 Иная осведомленность По словам Финогеева 1

Машина заводится, машу рукой, давлю на газ, мчусь к трассе. Дорога идет полем, справа и слева — рвы. Мне дурно. Я умираю. Сколько времени? Часы на панели сбиты, лезу в сумочку, нащупываю часы, вытаскиваю, бросаю взгляд: без пяти восемь. Гляжу вперед — машин нет, сзади тоже чисто. Начинаю выставлять время на автомобильных часах. Держу руль одной левой. Набегает какая-то страшная мутная энергия, входит под сердце, прошивает насквозь тело, живот разогревается до кипятка, чрез мозг проносится что-то очень большое, лишнее, неправильное. Дорога поворачивается боком и встает вертикально. Тишина. Я не понимаю, что это. Змеистыми кусками сращивается сознание: я в перевернутой машине, машина — в кювете. Вылезаю. Ни ушиба, ни ссадины. Дурноты как не бывало. Во мне ревут поршни деятельной жизни. Я иду за трактором. Машину вытаскивают. Потом вечером за шашлыками, вином мы весело смеемся, обсуждая событие и мое умственное помрачение.

Утром я резала салат на веранде. Соседка зовет к телефону. Звонит мой друг — он на работе, говорит: «Срочно позвони бабушке». Звоню. Бабушка неестественным голосом говорит: «Умер папа твой». — «Как умер? Когда?» — «Вчера, около восьми».

Иная осведомленность По словам Финогеева 2

Смерть отца прописывается различными признаками, сегодня обратим ваше внимание на ветвь, отсоединяющуюся от линии сердца в пункте, покрывающем 28—30 лет, и идущую через ладонь в первое поле к основанию большого пальца (рис. 4, линия сердца — желтый, ветвь — красный, линия жизни — зеленый). Отец нашей героини умер, когда ей было 28. Руки демонстрируют наличие экстрасенсорных способностей. В частности, на левой руке линия головы глубоко заходит в третье поле — участок, управляемый Луной, т. е. всего мистического, потустороннего, скрытого от дневного света, иными словами — находящегося за пределами не только оптического, но, в целом, сенсорного диапазона. Эта невидимая часть реальности заключает в себе всю полноту данных. Отсюда сознание черпает свои озарения. Есть и особенности: в поле Луны на линии головы есть незначительные компенсированные разрывы. Из-за этих разрывов весточки из пространства абсолютной осведомленности иногда минуют сознание и транслируются в безотчетные эмоционально-соматические (телесные) реакции. (Рис. 7, линия головы — красный).

Ложное ухо

Ложное ухо

Владимир Финогеев

7 Дней

«Обычно он спорил. Редко шел навстречу. Настаивал на своем. Тут согласился. Помолчал, кивнул, произнес: «Хорошо». Если бы он попросил объяснить, я не смогла бы. Никакого объяснения не было. Никаких разумных причин. Никаких предчувствий. Я хорошо спала, никаких снов. Майское утро — свежее, прозрачное. Солнце сверкает в небе. Накрываю завтрак. Тосты, яйца, сыр. Мужу — кофе, себе — чай. Все хорошо. Почти забыты вчерашние обиды. Позавчерашние — точно. Наливаю мужу в чашку черный кофе. Горячий, от него поднимается пар. Ставлю кофейник рядом с плитой. Кофе в чашке застывает зеркалом. Из-под блеска проступает чернота. На долю секунды что-то проносится рядом с головой. Видение — будто в пустоте вьется струйка дыма, не вверх, а наклонно. Мелькнуло еще что-то, очень знакомое, узнаваемое. Быстро исчезло, я не успела ухватить. В тот же миг откуда-то снизу, у груди, вдруг разрывается узкая черная щель. Оттуда дуновение, от которого холод. Быстрое, невесомое дуновение. Я ощущаю не умом, помимо ума, что дымок был раньше, чем щель. Видимо, я замерла на мгновение. Потеряла слух. Издалека голос мужа: «Ты где, что с тобой?» — «Что со мной? Ничего». — «Сахар у нас есть?» — «Сахар... да-да, я слышу, конечно». Открываю дверцу настенного шкафа. Дверца скрипнула. Почудилось, скрип с чем-то связан. С чем? Рука снимает сахарницу, несет ее над столом. Мысли убегают: был страх — вот что было, воспоминание об этом запоздало. Страх так быстро всосался в щель, что я не успела осознать, что он был. А теперь? Теперь его не было. Ничто не напоминает о минутном наваждении. Все чисто. Я поискала страх в груди — его нет, в сердце — покой. Ровные, спокойные биения, без тени тревоги. Непостижимо. Пытаюсь разобраться. Я думаю, уношусь назад во времени, я вспоминаю: да это от кофе. От черного колодца чашки, куда случайно упал взгляд. От него. Обращаю глаза на черную жидкость, смотрю внимательно, длительно, глубоко — тщетно. Лакированная чернь ничего не навевает, не вызывает. Ничего, кроме кофе. За окном — солнце, небо. Комната наполнена светом. Все как-то очень хорошо. Что же это было? Да и было ли? Муж медленно водил ложкой, она звенела о края чашки. Шипел чайник на плите. «Отрежь еще сыру», — попросил он. Я огляделась: «Где-то у нас был сырный нож». Муж повел плечами. Нож лежал на кухонном столе. У ножа была прорезь, щель. Вид ее вызвал какое-то смутное неприятное переживание. Оно не длилось, растаяло, рассеялось, от него осталась дырка. Похожая на досаду. Потом и ее не стало. Я отрезала сыру. Села, отпила чаю. Красно-коричневый прозрачный круг чая, по его поверхности стелется пар. Муж взглянул на часы. Встал: «Мне пора». — «Ты поедешь на машине?» — «Да». Язык сам собой проговорил: «Не езди». Я не то хотела сказать. Но что хотела — забыла, сказалось: «Не езди». Он оглянулся. Удивление пробежало по его лицу. Возникло молчание. Он посмотрел мне в глаза. «Не езди на машине». Возражение замерло на его губах, он стал серьезен. Закивал головой: «Хорошо, поеду на электричке». Он уловил, что происходило: в глазах была не я. И я не от себя говорила. Внутри что-то огромное, невидимое. Его нет. Но в какой-то миг оно шевельнется, и ты чувствуешь его мощь. Идти против бессмысленно. Оно пересилит. Оно говорит за тебя. Муж молча оделся. «Я пошел». — «Будь осторожен». Он кивнул, шагнул за порог. Я закрывала дверь. Сквозь проем видела, как он спускался по лестнице, оглянулся на площадке. Мы кивнули друг другу. Он исчез. Я медленно закрыла дверь. Прошлась по квартире. Что-то менялось. В животе тихо жужжит струна. Низкая, басовая. От нее бегут волны. Я размышляю, хочу разобраться. Ощущаю какую-то

Ложное ухо 1

неправильность, слова «не езди на машине» и муж не согласуются. Не подходят. Они отдельно. Но почему — не ясно. Может, вернуть мужа? Но тут же поднимается твердая волна. Вернуть нельзя, потому что нельзя ехать на машине. Нельзя. Вечером стало известно: мужу защемило ногу в электричке, протащило по перрону. Он упал на сумку, это смягчило падение, отделался легкими ушибами. Потом электричку остановили. Прихрамывая, вернулся домой. Главное — жив. И, в общем, здоров. Все — позади. Тем не менее я не чувствую облегчения. Убеждаю себя: все хорошо, все обошлось. Все кончилось. Но в груди тоска, печаль, близко слезы, ощущение беды. Так же мерно бубнит струна нескончаемую грусть свою. На следующий день приезжает сестра мужа Оля со своим парнем Николаем. Они вместе несколько месяцев. Они приехали поменять зимнюю резину на летнюю. Муж с отцом помогают, рядом гараж, инструменты. Было воскресенье. В понедельник утром Оля с Николаем едут на работу. Их заносит, машину выбрасывает на встречную полосу, разворачивает правой стороной, где сидит Оля. В правую дверь на огромной скорости врезается машина. Сестра мужа погибает на месте. Николай не пострадал. Я иду в храм. Гулкая, наполненная тишина подхватывает душу. На широком подсвечнике потрескивают свечи. Подошла

Ложное ухо 2

служительница. Она загасила сгоревшую свечку. От нее потянулся светлый дымок. Без усилий я вспомнила недостающую часть видения. Свеча. Вот откуда эта серебряная полоска. Задуло свечу, от нее тянулась струйка дыма. Вот что стерлось тогда из памяти. Объяснились печаль, страх, досада, непонимание. Я поняла, что слова «не ездить на машине» были предназначены не мужу — его сестре с другом. Но сказаны они на два дня раньше. Теперь это уже ничего не изменит».

Внутренняя линия мужа имеет нарушения по безопасности — это множественные разрывы линии и прямоугольные образования. Это не первая травма мужа. Ранее он подвергся нападению, получил серьезные повреждения (рис. 4, оранжевый, линия жизни — зеленый). Смерть сестры мужа выражена линией, уходящей к основанию большого пальца. На этой линии также серия приподнятых прямоугольников — опасная аварийность (рис. 4, красный).

Дополнительная информация