Лось

Лось.

 

«Такого со мной никогда не было. Никогда. У подружки был день рождения. Она жила на про­спекте Мира. Я приехала помочь стол накрыть. Еще были две приятельницы. Именинница и мы все — в нарядных платьях, только фартуки. Было весело, без­заботно, резали салаты, протирали бокалы, украшали стол. Первый звонок в дверь, именинница бежит в ван­ную прихорашиваться, на ходу срывая фартук. Кто-то идет открывать. Заходит пара — муж с женой. С букетом цветов, с пакетами. Шум, смех, поздравления. Потом еще гости, дверь не закрывалась. Квартира заполнялась людьми, но за стол еще не садились. И вдруг мгновенно у меня закружилась голова, ноги подкосились. Обмякло тело, ноги, руки ватные. По краям разливается тьма, свет сжимается в узкое пятно, оно все уже, уже, и раз — свет выключили — я теряю сознание. Очнулась, лежу на кушетке, мне дают нюхать нашатырь. Я в удивле­нии. Что это было? Через минуту мне легче. Спустя де­сять минут чувствую себя хорошо, и мне странно, что я недавно теряла сознание. Что меня не было на свете две-три минуты. И ни одной тревожной мысли не вошло в голову. Ничего. К этому моменту мы с моим вторым мужем прожили два года. Это любопытная ис­тория, как мы с ним соединились после стольких лет. Мы со школы были знакомы, с десятого класса. Жили в Тушино с родителями, и в тот период молодежь про­водила большее время на улице. Такая была дворовая команда. Поскольку в нашем дворе были горки, столы для тенниса, лавочки, то мальчишки и девчонки со всех окрестностей собирались у нас. В этой компании был парень, который за мной ухаживал, но девчонкам же нужно другое.

И мне нужен был парень, который бы за мной не ухаживал. Но тот настойчиво проявлял внимание, а я, наоборот, его не замечала. Мои родители его прозвали сторожем, поскольку он торчал под нашими окнами день и ночь. Чуть что, мать говорит: «Вон твой сторож подокнами маячит». Он в школе был хулиганом, дво­ечником, заводилой. После школы судьба нас раски­дала в разные места. Он женился, я вышла замуж. У меня было много всего: и муж болел, и я его выхажи­вала, потом у него возникла идея фикс — эмигриро­вать, я не хотела, мы фиктивно развелись, а он фик­тивно женился для этих целей, и потом он уехал, я осталась. У нас родился ребенок, мне было уже тридцать четыре года.

Однажды гуляю я с ребенком в Нескучном саду, я жила тогда на новой квартире, на площади Гагарина. Иду по аллее. Слышу окрик: «Оля». Оборачиваюсь, смотрю, а это Борис, тот самый, который за мной во дворе ухаживал, «сторож». Он тоже с ребенком гулял в Нескучном саду. Думаю, бред какой-то — оба оказа­лись в Нескучном саду с детьми в одно время. На самом деле он меня искал. Через какие-то справочные бюро узнал, какая у меня новая фамилия, где я живу, просле­дил, видимо, мой график, где и как я гуляю, и вот вы­шел навстречу. Начались наши совместные прогулки. Он с ребенком, я с ребенком, рассказывали друг другу свою жизнь, какие-то истории. Он был женат. У него двое детей, две девочки. Видимо, у него не складыва­лись в семье с тещей отношения. Его потянуло на ка­кую-то романтику, на воспоминания, он меня стал ис­кать и нашел. Мы с ним стали встречаться, потом у нас закрутился, завязался роман. И он оставил семью и сде­лал мне предложение. Мы с ним поженились. Со сво­ими детьми он встречался, общался. Материально по­могал. Он высокий, красивый, черноволосый, кудря­вый, с маленькими усиками, веселый, компанейский. Мы жили хорошо. Он меня на руках носил. Помимо ос­новной работы у него было хобби. Он был гонщиком. Принимал участие в гонках, авторалли. Меня катал на гоночной своей машине, мальчишек из двора. Внутри сняты задние сиденья, поставлены укрепительные дуги — он их сам сваривал из труб. Впереди поставлены низ­кие сиденья — почти на полу сидишь.

В тот день под Рузой у них были кольцевые гонки. Он пилот, а рядом сидит штурман, который рассказы­вает, где какой градус поворота. И они заняли третье место. А я была на дне рождения. И вот я первый раз в жизни теряю сознание. Когда пришла в себя, посмот­рела на часы, было шесть вечера. Мне быстро получшело, вскоре я думать обо всем забыла. Около один­надцати возвращаюсь домой — мама сидела с ребенком — и удивляюсь: много чужой обуви стоит. Спрашиваю маму, кто у нас. Она говорит: «Случилось несчастье». Я похолодела. Заходим в комнату: сидят три техника и штурман. Рассказывают: возвращались в Москву, Борис был не за рулем, а сидел рядом с техником, который вел машину. На дорогу выскочил лось. Моментально все произошло, водитель не успел отвернуть, машина столкнулась с лосем. Ему подрубило ноги, он въехал по капоту в салон и рогом пробил висок Борису. Все другие остались живы. Стекло разбилось, и ни цара­пинки ни у кого. Никого не поранило, а его — насмерть. «Во сколько это случилось?» — спросила я. Отвечают: «В шесть часов вечера». Тут обожгло сердце».

 

По словам Финогеева Лось

 

Внутренняя линия Влияния пересекает линию Жизни и выходит за пределы линии Жизни (рис. 4, линия Вли­яния — желтый, линия Жизни — зеленый).

Такое распо­ложение линии Влияния интерпретируется отрицательно для отношений.

Отношения разрываются.

Причины раз­рыва могут быть разнообразны.

Например, партнер мо­жет уехать вообще или надолго и встретить там другую женщину, или отношения не могут продолжаться вследс­твие тривиальных ссор и конфликтов.

Но есть и более се­рьезные обстоятельства: отношения прекращаются в ре­зультате смерти партнера.

Если смерть естественная, то можно не обнаружить никаких дополнительных рисун­ков на линии Влияния; достаточно того, что линия выхо­дит за линию Жизни, это уже показатель.

В этом случае партнеру следует пройти полное обследование.

Если имеет место неестественная (случайная или на­сильственная) смерть, то обычно наблюдаются значки, выражающие нарушения системы самосохранения.

В нашем случае мы видим на линии Влияния прямо­угольное образование с внутренним выпячиванием (на отпечатке это проявляется черным цветом) и пря­моугольничек, совмещенный с треугольной фигурой (рис. 4, красный).

Первый прямоугольник относится к столкновению с лосем.

Вторая группа знаков — к на­сильственной смерти следующего партнера.

Жидкий круг

 

Жидкий круг.

 

«Стаканы не бумажные. Свет проходит. В стаканах 60 процентов воды. Остальное — Менделеев. На столе бутылка с зеленой этикеткой. За столом два человека. Один — муж, другой — долговязый, худой незнакомец. «Вот, — муж  говорит,    это Миша, товарищ мой».  Миша привстает, протягивает руку, рука железная. «Это жена моя», — кивает муж запоздало. Я выдергиваю руку из тисков. Подхожу к холодильнику, достаю сало, помидоры. Хлеб черный уже лежал на столе, нарезанный крупно. Муж наливает рюмку: «Прими, мать, за знакомство. Мы не просто так пьем, есть причина. Давай». Они взялись за стаканы, подняли и держали у губ. Я выпила свою рюмку, поставила.   Мужчины   пили   медленно,   оттопыривая мизинцы.  Крякнули. Аккуратно поставили стаканы. Отломили хлебушка, приложили к носу. Глаза Миши покраснели, наполнились влагой. «Хороша», — произнес он, глядя на меня. Но ясно — о чем он. «Вот еще повод, — продолжил муж, — сегодня пятница, конец рабочей недели. Это надо отметить». И правда, муж исправно пил по пятницам. Муж подвинул мою рюмку. «Мне хватит, — сказала я, — мне вон шторы надо дошить, а вы отдыхайте». Через несколько дней, в среду, прихожу домой. За столом муж и Миша. На столе бутылка, В ней половина. На газетке вяленая рыба, на тарелках колбаса, зелень. «А сегодня, кажись, среда, али врут календари?» — «Среда — половина недели. Это толчок, чтоб до пятницы дожить. Три дня долой — и слава богу». В пятницу та же картина. Менялась только закуска. Теперь жирная бочковая сельдь, репчатый лук, огурцы. Миша помалкивал. Пили они тихо, ничего не скажешь. Иногда пошумят, но это так — о политике, потом выпьют и утихнут. Правда, напиваются основательно, до «под столом». Миша протягивает нечто завернутое в тряпочку: «Вот — для дома». Разворачиваю — лопатка. Из дерева, ручка изогнута, на ручке — орнамент из цветов. Как в музее. «Сам сделал?» — спросила я. «Он, — вместо Миши ответил муж, — он такие вещи делает — закачаешься.   Покажи   ей   зажигалку».   Миша  полез длинными   угловатыми   пальцами   в  карман,   извлек продолговатый предмет. «А, — цокнул муж, — прям модель!» «Спасибо», — сказала я, поглаживая лопатку. Миша пожал плечами: «Не на чем». Муж налил в стаканы: «Вот за руки его золотые». Выпили. Я вышла в спальню. Слышу, муж вышел в туалет. Я вошла в кухню. «Ты где работаешь?»      спросила  я.   «Нигде.   Так,   машины ремонтирую в гаражах». — «Женат?» — «Был. Пятнадцать лет один». Услышав шум воды в туалете, я вышла. Прихожу в очередную пятницу домой. Муж сидит один, перед ним бутылка. Миши нет. «А где Миша?» — «В тюрьме». — «Как так?» — «Человека сбил, взяли его, судят». — «Так надо что-то делать». — «А что сделаешь? Ничего не сделаешь». Я побежала в суд. Пока судили, читала про себя «Живый в помощи». И читала, и читала, просила Бога помочь. Его освободили в зале суда. Не виноват он. Тот сам под машину попал. Перебегал в неположенном месте. В очередную пятницу муж и Миша пили на кухне. Когда муж вышел, я сказала: «Губишь ты себя. Пьешь. Что ты живешь один? Жена тебе нужна». Миша отвечает: «Да кому я нужен? Кто пойдет за меня?» Я говорю: «Я бы за тебя с удовольствием пошла. Охотно». Это при живом муже. К тому моменту 11 лет прожили. И закрутилось. В конце концов я мужу говорю: «Я за твоего друга замуж выхожу». — «Какой он мне друг? Ты не за друга, за собутыльника выходишь», — усмехается криво. Мы переехали к Мише. Я ему все документы выправила. У него паспорт весь разваливался. Права затертые, замусоленные — он на старом-старом «Москвиче» ездил. Все через своих знакомых сделала. Поехала домой на родину, там у нас одна бабка живет. Я ей рассказала, что замуж выхожу и фамилию меняю. Я с первым-то мужем не меняла фамилию. Бабка выслушала, говорит: «Не меняй фамилию. Новая тебе не подходит. Оставь ту, которая есть». Я не послушала. Как расписались, я закодировала Мишу на два года. Он держался, не пил. Работать нигде не работал, чинил машины. Принесет, бывало, тысячу: «Это вот я на ремонте заработал». Я говорю: «Положи в стенку». Через полчаса говорит: «Так мне это — на бензин и сигареты надо». — «Ну так возьми, раз надо». Он возьмет пятьсот. Через неделю еще пятьсот возьмет. Так что жили на мою зарплату. За месяц до окончания срока кодирования начинает пить и пьет не переставая. Потом опять я его кодирую на два года. Потом поставили ему страшный диагноз, запретили пить и курить. Он сказал: «Еще чего! Как пил, так и буду пить, как курил, так и буду курить». Не взяла его болезнь. Живем дальше. Купили машину. Еще пару лет проходит. Всего уж их пятнадцать пролетело. Раз едем на машине. Миша за рулем. Вроде и не быстро едем. Я смотрю в сторону. Идет толстая тетка в черном костюме, в руках — огромный красный пакет. Останавливается, закуривает, идет, ноги-тумбы переставляет. Чем-то она поразила, не пойму чем. И тут удар, скрежет, меня отбрасывает, ловлю головой стойку. В мою сторону автомобиль въехал. Я повредила голову и плечо. Мише — ничего. Дальше живем. Раньше все было нормально по ночам. А тут вдруг стал говорить — придет из гаража, где машины чинит, или еще откуда, — устал, мол, не могу, нету сил. Не лезь ко мне. Полгода проходит. Раз на кухне сидит, курит, глаз сощурил, говорит «Ну, раз ты такая слепая, слушай, ухожу от тебя, другая женщина у меня». Я дар речи теряю. Он встает, выходит, нет его неделю. Я звоню: «Как же так, Миша? Что ты творишь? Вернись». — «Надоела ты мне. Ты — старуха, чего с тебя взять. А у меня молодая девка». А помню, стоит мне губы подкрасить, он с кулаками за мной носится — ревнует. Так мне тошно, так тяжело стало, думаю, пусть меня кто-нибудь собьет на машине насмерть, чтоб не мучиться. Неделю, две — не живу, боль разрывает душу. Наконец открываю холодильник, вытаскиваю бутылку водки, наливаю стакан, подношу ко рту. Запах мерзкий в мозг бьет. Я плюнула в стакан несколько раз: тьфу-тьфу, проклятая, черное к черному иди, вылила стакан в раковину и всю бутылку, водка в ней, как жидкое зеркало, вся и вытекла, пробулькала в дырочки, нет ее. «Вот еще, буду я нюни распускать, никогда такого не было». Я еду к ним, с милицией забираю Мишу домой. «Я у тебя пока законная жена. Будешь тут жить. На диване на отдельном пока поспишь. И посмотрим, что с тобой делать». Он пить принялся. Девчонка его бросила, опять к мужу вернулась. Тут и я говорю: «Я тебя не держу, иди куда хочешь». А сама жалею его, пропадет он без меня. А я не пропаду — с ним ли, без него ли».

  По словам Финогеева Жидкий круг

После тридцати линия Влияния завязывает взаимоот­ношения с линией Солнца, последняя уходит в 8-е поле, один из коррелятов которого — семья.

Есть взгляды, что роль линии Влияния играет сама линия Солнца, когда она отклоняется к краю ладони (рис. 4, линия Влияния — желтый).

В зоне Марса (пятое поле) линия Влияния сочленяется со знаком негативного Марса, который в данном случае имеет вид линии с загнутым концом, на которой покоится треугольник с перевернутой вершиной (т.е. основание треугольника находится сверху, а вершина внизу (рис. 4, красный).

Данный знак Марса подвигает партнера к пьянству.

Линия Сердца нашей героини расщепилась, нисходящая ветвь устремилась в поле внутри линии Жизни (рис. 4, ветвь сердца — оранжевый, линия Жизни — зеленый), которое отвечает за брак, как бы указывая на причину сердечных страданий.

Четвероногая шифровка

Четвероногая шифровка


Пол — сверкающая плитка. Я иду, постукивая каблучками. Лифт— шикарный. Несколько че­ловек заходят внутрь.
На душе легкое волнение — иду на собеседование. Толстые матовые двери лифта съез­жаются. Будто это кладовая банка, где хранятся золотые слитки и мешки с деньгами. Дружно потянулись паль­чики к пульту.
Люди незнакомы — молчание. Только двое мужчин в одинаковых костюмах негромко пере­говариваются. Я ощущаю легкое торможение, лифт ос­танавливается, гаснет свет. «Вот тебе на!» — раздается возглас. Кто бы мог подумать, что такое чудо техники способно остановиться между этажами. Мрак полный.
Я широко открываю глаза, невероятно, физически темно. Прошло секунд пятнадцать, кажется, долго. Невыносимо долго. Возникло чувство, будто я где-то в Сахаре перед рассветом.
Вдруг я ощутила какое-то ду­новение, будто что-то приближалось. И вот чья-то рука схватила меня за левую грудь. Пальцы обхватили ее ку­пол и замерли. Ничего себе, — подумала я, — полминуты в темноте не прошло, что дальше-то будет? Я занесла ребро ладони, чтобы ударить по наглой руке. Рубанула вниз, но моя ладонь прошила воздух. Он вовремя убрал руку.
«Простите, — раздался мужской голос, — я хотел найти пульт и нажать кнопку вызова. Ошибся. Ничего не видно».
Голос был молодой. Странно, — подумала я, — никого молодого я не заметила.
«Где эта кнопка вы­зова?» — спросила я в темноту.
Тот же голос отвечал: «Внизу панели. Она самая крупная». Я нащупала, на­жала. Потом еще раз, ничего не произошло, тишина. Я ожидала, ответит голос дежурной. Но нет.
«Нашли?» — спросил голос. «Нашла, нажала, ничего».
«Нажмите еще раз», — раздалось сразу несколько голосов. Лидировали женские. Я повиновалась. Тишина.
Потом голос из ди­намика: «Ну, чего молчим?» В другом случае я бы рас­хохоталась. Ответила: «Я жду вашего ответа». Народ ду­мал иначе.
«Мы застряли в лифте!» — закричал хор го­лосов. «Знаем. Электрики у вас наверху. Сейчас пустят». Не успела она договорить, зажегся свет, лифт продол­жил путь. Все вздохнули.
Свет резал глаза, я не могла разглядеть, кто говорил со мной. Двери распахнулись, я вышла. Рядом оказался молодой человек. Коротко пос­трижен. Лицо умное, волевое. «Извините», — еще раз сказал он, щеки слегка покраснели.
Было видно, что он не сильно сожалеет. Он держался рядом и очень близко, так что немного захватывало дух. «Вы на собеседова­ние?» — спросил он.
«Да», — сказала я, назвала фирму.
«Ага, знаю, — сказал, он. — Я тоже, но в другое место».
Добавил: «Желаю удачи». — «Спасибо». Пауза.
«Ну, уви­димся», — сказал он. Я пожала плечами. Он повернул направо, исчез.
Я осталась одна, не понимая, куда мне. С ним я шла уверенно.
Он возник опять: «Ваша — во­семьсот пятая». Кивнул вперед. Я прошла несколько шагов и оказалась перед нужной дверью.

Через пол­часа вышла наружу. В холле перед лифтом стоял да­вешний молодой человек. Увидев меня, пошел ко мне: «Ну как?»
«Пролет», — сказала я.
«Отказали?» — «Нет, я им». — «Это как?» — «Предложили не то, что надо». — «Что же?» — «Вошел какой-то толстый, лысый, против­ный, старый, уставился на меня, сказал, что ему нужна секретарша. Я сказала, что образование не позволяет, и вышла».

«Сильно, — он одобрительно покачал голо­вой. — Я тоже с этой фирмы начинал, меня динамили полгода, не взяли».
«А сейчас?» — спросила я.
«Отказали, но очень вежливо». Он рассмеялся. А мне было до­садно.
Он заметил. «Не расстраивайтесь. — Посмотрел на меня с искоркой: — И не должно было получиться».
«Почему?» — спросила я. «Лифт застрял, да еще свет по­гас. Ясно: нам сюда не надо». — «Вы в это верите?» — спросила я, пренебрежительно передернув плечами.

«Я тоже не верил. Но случилась одна история». — «Что за история?» — спросила я. «Вот что, давайте-ка зайдем выпьем кофейку, и я вам расскажу. Я вас приглашаю».

Через полчаса мы сидели в уютной кофейне за столи­ком на двоих. Глаза в глаза. Его звали Глеб. Он расска­зывал: «Было у меня два приятеля. Мы вместе учились в одной группе. Нормальные ребята. Мы и после инсти­тута встречались, зайдем в какой-нибудь ресторанчик, посидим, вспомним былые годы.
Раз встречаются мои два товарища в очередной раз пива попить. Я тогда не смог с ними пойти. Посидели, выходят на улицу. Вдруг откуда ни возьмись выбегают две собаки, рычат. Бегут прямо на них, одна бросается и кусает одного за ногу, и через секунду нет их. Как ветром сдуло. Они просто обалдели. Стоят в трансе.

У одного брюки порваны и кровь течет, а у другого ничего. Ну что делать, покусан­ный бедолага отправился в медпункт, его товарищ — до­мой... В медпункте ему всадили уколы против бешенс­тва.

Укушенный мне звонит: «Не понимаю, ну почему именно я? За что? Чем я хуже?» И так далее. В общем, жалуется, не может смириться с тем, что собаки именно его выбрали, вспоминает, как его товарищу всегда везло, а ему нет. Рассказал, как однажды они экзамены сда­вали. Он выучил из двадцати шести билетов двад­цать пять. Не успел последний проштудировать: вре­мени не хватило. А его товарищу, которому везло, как он думал, достался единственный билет, который тот знал.

Проходит время, тот, которого не кусала собака, назовем его удачливым, покупает участок за городом, строит дом, приглашает того укушенного к себе, просит помочь цветник разбить. Организуют они землю, что-то там высаживают — успешный любил в земле поко­паться, — и что происходит!

Почва в этом месте оказа­лась заражена столбняком. Они оба заражаются, и как вы думаете, кто умер?» — «Ясно, неудачник», — отве­чаю я. «А вот и нет. Его собака спасла». — «Какая со­бака?» — «Та, что его когда-то укусила». — «Каким же образом?» — «Оказывается, кроме уколов от бешенства еще прививочку от столбняка делают».

Меня немного поморозило по всему телу. Глеб смотрит в глаза, и его зрачки большие и черные. Он говорит: «Понимаете, мы не знаем, о чем действительно стоит беспокоиться. Не все, что поначалу кажется плохим, таково на самом деле». «Да», — вздохнула я. «Да», — задумчиво произ­нес Глеб. С этого началось наше знакомство, живем уже пять лет вместе».

Четвероногая шифровка Финогеев

На руке нашей героини в точке знакомства встре­чаются две линии судьбы, одна вертикальная, другая боковая (рис. 4, вертикаль — синий, боковая — жел­тый).

Боковая выполняет частью своего слоя функцию линии влияния. Подчеркивается особая роль предо­пределенности в знакомстве. Линия «влияния» пе­речеркнута длинной поперечной (рис. 4, красный). В месте пересечения наблюдается кружок (оранжевый). Это обозначения того, что у приятеля нашей героини умер товарищ.

Владимир ФИНОГЕЕВ

 

 

 

 

 

Гераклит

Гераклит.

После четвертой пары был длинный перерыв. Мы высылали на лестницу курить. Встали кружком. Одновременно во рту появились сигареты. Я вытащил зажигалку и обнес пламенем. Расталкивая всех, возник Герман. Ударение в имени ставили на последний слог. Так сложилось. «Огня!» — кричал он. Герман потянулся ко мне, догоняя губами мятый «Беломорканал» Я щелкнул повторно. Он прикурил, затянулся, выпустил струю белого дыма. «Как сказал Геракл, все происходит из огня и в огонь разрешается». «Не Геракл, а Гераклит», — снисходительно глядя на Германа, поправил Петр, наш энциклопедист. «Гераклит, — изрек Герман с олимпийским спокойствием, — это больной Геракл. Только и всего. Все, что оканчивается на «ит», — воспаление. Поверьте мне. У меня жена — врач». «Ха-ха, — возгласил Александр, сердцеед, — Геракл в дифтерите». «Уж скорее — в воспалении мозговой оболочки», — уточнил Петр к поправил очки. Герман нырнул ко мне, схватил за плечо и вывел из круга. «У меня к тебе дело». Он взглянул на часы. — «Какое?» — «Одна девушка хочет с тобой познакомиться». — «Хватит трепаться». «Ей-богу!» — ударил кулаком в грудь Герман. Я был исполнен недоверия. Герман славился тем, что разыгрывал людей не только первого апреля. «Ну, какая девушка?» — говорил я с напускным равнодушием. «Симпатичная, просто прелесть. Эх, ест и б я не был женат», — выдохнул он. закатывая глаза. «Да где ты ее взял?» — «Вчера на танцах познакомились».
— «На каких танцах?» — «На каких?! Пока ты глазами книги мозолишь, сознательные товарищи принимают участие в общественной жизни института. Левушку зовут Нина. Да ты ее знаешь». — «Какая Нина? Не знаю никакой Нины!» — «С педагогического, второй курс. Ну!» Я мысленно перебрал в голове лица девушек и не нашел никакой Нины. «Не знаю», — я покрутил головой. «Не важно, — продолжил Герман, — она сохнет по тебе».
— «У тебя часом не Гераклит?» — «Клянусь! Жить, говорит, без него не могу. Умру и все». «Ну, врешь ведь, — сопротивлялся я, хотя солнечное сплетение уже глотнуло спирта. — слушай, не такая у меня внешность, чтобы можно было влюбиться на расстоянии». «Зато у тебя — слава». — наседал Герман. «Какая слава?» — «Какая? Ты известный сочинитель афоризмов и частушек». — «Брось ерунду молоть!» — «Не скромничай. Твои заслуги перед фольклором неоспоримы. Ладно, короче, у вас сегодня свидание». «Сегодня?!» — отшатнулся я. «А чего откладывать? — развел руками Герман, — денек какой. Солнышко!» Он поймал мою руку. «Сколько на твоих? Мои отстают. Ага, ну вот, свидание уже началось». «Ты с ума сошел!» — подпрыгнул я. «Девушка ждет тебя уже две минуты на лавочке в институтском дворике». «Я никуда не пойду, — твердо сказал я». «Не стыдно тебе?! Кинуть девушку в таком положении. — он тряхнул головой, поправился, — состоянии. Бедняжка трепещет, ни жива ни мертва от страха. Любовь разрывает сердце. Только слабая надежда на встречу с тобой удерживает ее на этом свете. Ты же гуманист! Спаси человека! Ну, послушай, от тебя не убудет, а человеку, может, действительно легче станет, — закончил Герман уже серьезно и полуобнял меня. — Ну?» «Хорошо. — я сжал губы, — как я ее узнаю?»
— «Она будет держать в руках книгу». Я перебил: «Да мало ли девушек с книгами». «Подожди, — Герман выразительно посмотрел на меня, — книга будет в ярко-синей обложке. Давай, — он подтолкнул меня, — пригласи ее вечером в кино. В «Октябре» идет замечательный фильм!» — «Какой?» — «А этот, как его... Черт! Выскочило из головы».
На лекцию я опоздал. Подсел к Герману. «Ну как?» — шепнул он. «Она мне не понравилась». — «Ты ее просто не рассмотрел!» — «Что это за девушка, которую надо рассматривать?» — «А как же «возлюби ближнего своего»?» — «Это не я сказал». — «А я думал, ты. — его глаза были наивно-язвительны. — возлюби ближнего твоего. Если он женщина — у тебя получится». Перед нами выросла грузная фигура психолога. «Может, мы тут вам мешаем?» — приторно вежливо произнес он. «Извините, профессор», — потупил глаза Герман. Я отсел подальше. После лекции мы сошлись. «Ну что, правда не понравилась?» — озабоченно спросил Герман. «Нет». «Зря!» — цокнул он языком. «Что значит зря?» — «Она — дочь декана». — «При чем тут декан?» — «Он на тебя очень сердит». — «С чего это?» — «Ты сочинил про него злой стишок». — «Какой?» — «Вышел ректор из тумана. Видит толстого барана. Пригодится мне баран. Будет он всем вам декан. Будет резать, будет бить. Будет ректору служить». «Клевета. — возмутился я, — слова народные. И народ был явно не в ударе». «Вот и я ей говорил, что героика не твой стиль. Ты автор масштабных, социально острых вещей, вроде: Велика Россия, а жить негде». «Ну ладно, — оборвал я, — зачем ты ей это говорил?» — «Затем, что подали список на обучение в Англии по обмену; а декан тебя вычеркнул и вставил какого-то никчемишку. Это несправедливо. Ты отличник. И потом, мне скучно одному в Альбион ехать. На ком я свою философскую мысль буду оттачивать''» — «И ты эдак решил дело поправить? Слушай, ты все выдумал! То-то я в ней никаких признаков влюбленности не заметил. Что ты ей наговорил? Ты поди натрепался, что это я от нее без ума? А? Вот почему она меня так разглядывала! Ну ты меня сделал!»
— «Хорошо, пусть я не прав, девчонка-то симпатичная».
— «У тебя все симпатичные...» — «А что, нет? Посмотри, какие лапочки». Подошел всезнающий Петр: «Ребята, я тут случайно ваш разговор уловил. У меня два сообщения. Во-первых, ты восстановлен в списках. Куратор Неллечка тебя отстояла. А во-вторых, у декана нет дочери». — «А с кем же я в кино иду?» «Вот и выяснишь», — убегая, прокричал Герман».

Гераклит Владимир Финогеев

Если линия Влияния подходит к линии Судьбы с внутренней стороны от линии жизни, как на рис. 4 (л. влияния — красный, л. судьбы — синий), то обладатель знака не сам знакомится с девушкой (или юношей, если мы имеем дело с женской рукой), а его знакомят.
Друзья, родители и т. п.
Отношения не складываются, если линия слаба, или пересекает л. судьбы, или если к линии Судьбы подходят линия Влияния с внешней стороны, и они расположены выше внутренней линии (рис. 4, зеленый).

 

Лекарство

Лекарство
Утром на щеке у сына появилось красное пятнышко. К вечеру оно заняло полщеки. На следующий день нос, лоб стали красными, шелушились и припухли. Наконец — подбородок. Лицо превратилось в маску. Я вызвала врача.
Врач, немолодая женщина, нахмурилась: «Отек Квинке». Я что-то знала про это. Внутри поселилась тревога. Я спросила: «Это опасно?» — «Аллергическая реакция второй степени. Опустится ниже, может быть отек мышц гортани».
У меня замерло сердце. «И что?» — «Тогда придется делать трахеотомию». Взглянула мне в глаза, пояснила: «Делается надрез трахеи и вставляется трубочка». Я онемела от ужаса.
«Думаю, до этого не дойдет. Выпишу лекарства, должны снять». Присела к столу, вытащила толстую перьевую ручку. Водила рукой по бланку. Перо скрипело.
Встала: «Если будет хуже, вызывайте «Скорую». Ушла.

 

Я наказала дочери: «Смотри за ним». Сама бросилась в аптеку. Сыну было девять, дочери тринадцать. Лекарства ничего не сняли. Мне казалось, что покраснение по миллиметру идет к горлу. Через три дня я впала в отчаяние. По словам Финогеева Лекарство хиромантия

Стала звонить всем подряд. Может, кто чего знает? Может, кто поможет, подскажет? Позвонила знакомой художнице. «Чего думать? Немедленно в Сергиев Посад. В Лавру. К Сергию Радонежскому». Во мне вспыхнула надежда. Дома я объявила: «Дети завтра не идут в школу».

«Что ты задумала?» — спросила свекровь. «Мы едем в Сергиев Посад. К мощам Сергия».
— «Да ты что? Ребенок болен, а она тащит его неизвестно куда! Отступись! Принимайте лекарства, как сказал врач, и все пройдет».
Я промолчала, но решимости во мне не убавилось. Я просто внутренне отмахнулась от ее слов. Свекровь решила, что я не поеду. Будильник прозвенел в пять утра. За окном темень. Мороз 20 градусов. Дети встали безропотно... До этого они ни разу не были в храме.

Свекровь встала стеной: «Не пущу! Ты погубишь ребенка! Мороз, ночь, он слабенький, еле стоит. Туда два часа ехать! Он не выдержит. Опомнись!» Впервые я рявкнула на свекровь: «Мы поедем, куда наметили. Мои дети, куда хочу, туда и везу».

Она вышла в другую комнату и хлопнула дверью. Сопротивление свекрови вызвало во мне ярую решимость. Я была тверда как сталь. Ни тени сомнения. «Не есть, не пить, одеваться», — командовала я.
Дети выполняли все беспрекословно. Мы вышли. Мороз и ветер выбили из глаз слезу. Темные фигуры прохожих в лунном свете, скрип снега под ногами. Мы крепко взялись за руки и пошли к метро. Доехали до вокзала, сели на электричку и через два часа были на месте. В электричке я объяснила детям: «Сначала будет исповедь».

«Что это?» — спросил сын. «Если ты поступил плохо, обидел кого-нибудь, товарища например, или обманывал, надо сознаться, что это неправильно, что это грех, постараться так больше не делать и рассказать об этом священнику».
Сын задумался. Я была очень серьезна, страх сжимал мое сердце. «Потом будет служба. Потом причащение. Делайте все, что будут делать люди кругом». В Сергиевом Посаде было еще холоднее, но ветра не было. Небо светлело.

Через Красную воротную башню прошли на территорию монастыря. Шли за потоком людей. «Где будет служба?»—спросила я какую-то женщину. Та отозвалась приятным голосом, даже как-то ласково: «В Трапезной».
Я ощутила волну благодарности и теплого чувства к незнакомке. Она улыбнулась. Мы миновали Успенский собор. На синих куполах его уже горели десятиконечные золотые звезды. Слева возвышалось длинное здание Трапезной. Стены ее, бугристые, желто-коричневые, нарядно сверкали в утреннем свете. Мы поднялись по ступенькам — Трапезная стоит на высоком подклете.
Вошли внутрь, обдало теплом, запахом воска, ладана. Слышался монотонный говор. Я была рада, что успели к исповеди. Исповедовали несколько священников. К ним были очереди. Мы встали. Первой — дочь, за ней сын, я — последняя. Дети исполняли все безропотно, немного не путанно. Они встали, как другие, скрестив руки на груди. Это была первая исповедь в их жизни. Нашу очередь принимал высокий, худой чернобородый человек, одетый в черную рясу, вероятно, монах. После дочери я легонько подтолкнула сына вперед, он немного замедлил.

Он сделал несколько шагов. Монах наклонил к нему голову, его лицо было светлым. Он долго говорил с сыном. Потом накрыл его голову широкой лентой с крестами и перекрестил. Потом мы прошли в помещение для службы.

Народу было очень много. Началась служба. Скоро стало очень тепло. Мы расстегнули пальто. Я ощущала необыкновенный подъем. Ноги мои устали, потом я забыла о них. Я повторяла про себя слова, которые возглашались в храме, что-то я не понимала, что-то не могла расслышать, но пыталась.
Дети крестились и кланялись в нужных месах, как все. От голосов певчих дрожало внутри. Где-то в середине службы священник повернул лицо и взмахнул руками. Люди запели Символ веры. Густое многоголосие лилось отовсюду, проходило сквозь тело, и оно отзывалось на каждый звук. Я ощутила покой и сопричастность всем людям в храме...

После службы мы направились в Троицкий собор, к мощам Сергия Радонежского. Я сказала сыну: «Подойди и попроси преподобного Сергия помочь тебе поправиться, а потом что захочешь». О чем он еще просил, я не знаю. Он вышел, мне показалось, глаза его светились. Мы ехали обратно, я всматривалась в его лицо. Ничего не менялось, «маска» оставалась на месте. Я ни о чем не сожалела.

Что будет, — сказала я себе, — то и будет. Дети мои сидели смирно, не просили есть, хотя ничего не ели, кроме половинки просфоры. Мы приехали домой. Свекровь не разговаривает, но у детей прекрасное состояние. Легли спать. Утром сын встает, у него совершенно чистое лицо. Я пошла, смотрю: все лицо очистилось. Ни пятнышка. Лицо белое, кожа гладкая, ни шелушинки».

Свекровь, как увидела, заплакала и обрадовалась. Я испытывала счастье не только от выздоровления сына, но и от охватившей меня благодарности». Ни традиция, ни современные исследования не выявили кожных рисунков, однозначно указывающих на чудотворное исцеление.



Тем не менее некоторые любопытные линейные изображения могут быть найдены на руках нашей героини в детской зоне, одном из мест локации линий детей. На линии второго ребенка обнаруживаются два редких знака.

Первый — знак храма. Само название подчеркивает вполне определенные корреляции с нашим случаем. По утверждениям индийской традиции знак храма находился на подошве ноги земного воплощения бога Кришны.
Мы некоторым образом вынуждены усматривать известное проявление божественного действия.
Знак храма в общем случае выражает чистоту души, помыслов и значительные достижения, как профессиональные, так и статусные. Второй — рисунок рыбы. Знак также отмечался на левой пятке бога Кришны. Трактуется как материальные и социальные отличия благодаря одаренности и учености (рис. 4, храм — красный, рыба — желтый, линия ребенка — синий).

Владимир ФИНОГЕ

Дополнительная информация