Дефолт для двоих

Дефолт для двоих

Дефолт для двоихТринадцатого августа 1998 года. 10 утра — телефонный звонок. Приятельница. «Лиза, ты?» — «Я». — «Если у тебя есть деньги на счетах — снимай». — «Почему?» — «Одна знакомая тетка из Сбербанка сказала. Что-то идет». — «Что?» — «Не знаю. Луч-ше снять. Снимай»» — «Ладно». — «Пока». — «Пока».
Я прошлась из комнаты в кухню. Заварила кофе. Вернулась. Включила телик. Смотрю. Слушаю. Не улавливаю ничего. Про деньги не верю. Брехня.
17 августа объявлен дефолт. Оно пришло или будет что-то еще? Иду в банк. Снять деньги. На всякий случай. Девушка в банке уговаривала оставить — не волнуйтесь, с нами правительство Москвы, у нас письмо и все такое.
Уговорила. Хватило на два дня. Возвращаюсь в банк — забираю все до рубля. Угадала: через два дня уже ничего никому не дают.
Судьба не знает: в валютном пространстве России с рублями плохо. На руках приличная руб-певая масса. Пункты обмена валют закрыты. Куда с рублями? День проходит так. С утра за продуктами. Во второй половине дня — в «Охотный ряд». Все подешевело в момент. Когда доллар был 6 руб., было дорого. При 17 за «зеленый» — дешево.
3 сентября. «Охотный ряд». На мне — черное кашемировое пончо. Два года назад в Париже купила его за шестьсот баксов в Галерее Лафайет на бульваре Осман. Искала целенаправленно. Не знаю, почему. Захотелось. Дикая идея, если вдуматься. Когда-то мой шеф посетил Мексику и был в восторге. Уговаривал: Лиза, обязательно посетите. Не пожалеете. Это ваше.
Я думала по-другому. Надо еще Европу подусвоить. А Мексика — это периферия. Так себе. Хотя мексиканская кухня мне нравилась. Предпочтение выявилось в американском городке Женева штат Нью-Йорк в 1993 году. Я приехала туда по обмену с Корнелльским университетом. В Женеве у них была сельхозстанция, и там находилась лаборатория от университета. Мы проводили совместные исследования с одним профессором. Он меня и пригласил, поскольку его исследовательская тема была созвучна моей. Я изучала стабильность пива — проще, чтобы осадок не выпадал. Он занимался стабильностью яблочного сока. У нас тут в России чего только не придумывалось. В итоге оказалось: нужно сырье и асептика хорошая. И еще: меня обаяла мексиканская кухня. До этого был этап французской. Вернувшись в Москву, стала периодически хаживать в мексиканские рестораны. Там хороший кофе и сносное гуакамоле — мое любимое блюдо из авокадо и помидоров.
Я занималась бизнесом еще четыре года. За полтора года до 3 сентября 1998 года у меня вспыхнул интерес к психологии и политике.Я решила учиться на имиджмейкера. Отучилась год и получила диплом.
3 сентября 1998 года, 3 часа дня. Магазин «Охотный ряд». Обменный пункт. Я подозревала: он закрыт. Пошла проверить. Подтвердилось.
Он взялся из ничего. Среднего роста, роскошная шевелюра пепельных волос. Загорелое лицо. Одет не в соответствии с типом. Тип — зима. Нужны яркие контрасты. А здесь — бежевая замшевая куртка, непарные брюки. Небрежно. А мне нравится только та небрежность, которая продумана. Заговорил по-английски. У него проблема: не может поменять баксы на рубли. Нечем платить за жизнь в Москве. Просил объяснить, что случилось, почему не работают банки. Я предложила помощь: поработала обменным пунктом. Он поменял сто долларов. На вырученные деньги пригласил на кофе. В «Испанский уголок», два шага от «Охотного». Гостиница «Москва». Он и жил там. За кофе болтали о всякой чуши, по поводу всего. Но выделилась главная тема — задвинутость на французской культуре. По образованию он был архитектором и стажировался во Франции. Потом стал имиджмейкером. Был среди организаторов предвыборных кампаний четырех мексиканских президентов. Но ему это надоело. И он уходит. В бизнес. А мне надоел бизнес, и я собиралась воткнуться в ту среду, из которой он уходил. Встречались все время, пока он был здесь. Слов было сказано много, но мощного прогресса в отношениях не произошло. Он уехал. Я подумала, что он просто обозначился в числе моих знакомых.
Через месяц он пригласил в Мехико на Рождество. Я отклонила, так как уже приобрела тур в Финляндию и Швецию и должна была встретить Новый год на пароме. Он повторил приглашение весной. Я согласилась и провела в Мексике четыре недели. После этого я была еще несколько раз. Потом решили попробовать жить вместе. И у нас получилось. В Мехико неплохая мексиканская кухня».
Линия здоровья (рис. 3—4) пересекается крестообразной фигурой, после чего прерывается, слабеет. Затем восстанавливает отчетливость и силу. По индийской версии, обладатель под влиянием связи с яркой личностью переезжает и отказывается от своей профессии или работы. Но впоследствии разбогатеет.

Владимир ФИНОГЕЕВ

Другие люди

Вчера было по-другому, душа кормила сердце печалью, не тяжелая, легкая, но все-таки тоска плескалась морем у самых ног. Всматриваешься через море, и только серо-голубая мгла. Море — это не тоска, это жизнь. Начинается отсюда и простирается в неизвестность. Если море — жизнь, то что берег; на котором стою? Ложилась с беспокойством, проснулась с радостью. Все без причины, то одно, то другое. Да и за окном пасмурно. Часы давно напрашивались на взгляд. Полвосьмого. Быстро вскочила, плеснула воды на лицо, оделась. Стоп. Куда это я? Ведь сегодня ко второй паре. Можно не торопиться. Суббота. Я разделась, приняла душ. Всматривалась в зеркало. Где нужно — изгибы, а где это не требуется, там прямые линии. Загадочно всё. Оделась. Прошла медленный завтрак. Чашка кофе и крекер с ломтиками яблока. В кофе отражалось окно, казалось, что это не кофе, а ртуть. Пора. В прихожей наклонилась к туфлям на мягкой подошве. Рука замерла. А может, на шпильках сегодня? С чего бы это? На улице — весна, вот с чего. Я вышла из дома. Подошла к остановке. Небо расчистилось. Свора облаков отодвинулась, ударил первый луч солнца. Все преобразилось. Я посмотрела наверх. На голубом, без единой складки, фоне плыла огромная гора, сложенная из снежных шаров. Облако блистало, будто внутри него горел свет. А на земле лавочка, столб, белая табличка, в левом углу черные Тб, в правом — А. хиромантия практика, Влидимир Финогеев
На лавочке — две женщины. В отдалении топчется человек в резиновых сапогах и брезентовой накидке. Он курит. Нет ни Тб. ни А Голос появился возле самого уха, я вздрогнула. «Вы не знаете, давно нет автобуса?» Я оглянулась. Человек лет сорока-пятидесяти. Плотный, прилично одет. Улыбка на лице. Редкость в нашем районе. Я отвечала: «Я здесь недавно, минут пять». «Ага, понимаю, понимаю». Он сделал еще шаг и оказался очень близко, это мне не понравилось, я отступила. «А вы учитесь или работаете?» — спросил он. Я посмотрела на него. Второй взгляд принес детали. Он улыбался, но будто вчерашней улыбкой. А глаза были мутноваты. Было еще что-то, я не могла отследить. Я ответила неохотно: «Учусь». «Прекрасно, прекрасно, прекрасно». — выговорил он с неожиданной быстротой и опять придвинулся близко. Я отошла. «Учитесь на гуманитария, ведь так? Так?» Он придвинулся. Тут я увидела, что это не улыбка, а разрез рта так сделан, углы губ приподняты. Глаза его описали круг, вернувшись, не попали в мои зрачки, я отвернулась. Глядела, не идет ли автобус. Не шел. Когда я повернулась, его лицо было совсем рядом. Я поморщилась. Это как муха влетела и начинает донимать. Теперь стал яснее нюанс, который ускользал. Запах. Как у человека, который пользуется половой тряпкой вместо полотенца. Я отодвинулась. Он придвинулся. Я шаг назад, он на шаг вперед. Оглянулась на женщин, те ничего не замечали. Я решила уйти на другую остановку. Повернулась к нему спиной и пошла. Он внушал отвращение, но не страх. Страха не было. Гадливость. Не сильная, так. Безмятежность не хотела сдаваться. Я пошла, не оглядываясь. Шагов сзади не было. Я вздохнула. Дорожка бежала вдоль невысокой изгороди из кружевной проволоки. За ней начинался городской парк, малоухоженный, с диковатыми местами. Что-то мелькнуло — не в глазах — будто в затылке. Горячая волна неопознанного чувства.
В нем фрагмент запаха, и звук хрустящего песка, и глухая вспышка, и запоздалый ужас — все отодвинулось, сжалось, метнулось на дно ощущений, — последовал грубый захват шеи. «Стой тихо. Закричишь — убью». Он прерывисто дышал, голос был хриплый. В бок мне воткнулся предмет, не острый — округлый и твердый. Он рванул меня на боковую дорожку, и скоро мы были скрыты деревьями. Он тащил меня дальше. Резь в горле, ноги ватные и тяжелые, в груди холодное отвердение, будто внутренности превращаются в камень. Он что-то бессвязно выкрикивал, я не понимала, потом начал ритмично выкрикивать слова: страдания бессмертны, как и наши знания, воля и власть, поскольку совместимо все это с бренным прахом, таковы, что прах ему дивится, меня вы мертвым нарекли, я соглашаюсь, торжествуя.
Он подтащил меня к лавке, бросил на нее. Я напрягла все мышцы, думая, что он прыгнет на меня. Спина моя уперлась в спинку лавки, я сидела к нему лицом, он стоял передо мной и, размахивая руками, декламировал стихотворный бред. Глаза его блуждали, он трясся. Выкрикнул: Прошествуешь на Лестницу гигантов. После схватил меня за горло и стал душить. Мысль была, как большая надпись: СДЕЛАЙ ЧТО-НИБУДЬ. ИНАЧЕ СМЕРТЬ.
Я подтянула ногу к себе и ударила что есть силы ему в колено. Попала ниже. Руки его разжались. Я вырвалась и пустилась бежать. Скинула туфли и бежала так, что в ушах свистело. Оглянулась — никого. Я выскочила на дорогу. Ехал «Москвич». Я выкинула руку, он затормозил. Я села, мы поехали. «Куда?» — спросил парень. Он смотрел на меня человеческим взглядом, спокойно. От него шло тепло. Ему ничего от меня не было нужно. Он ждал. Я открыла рот, чтобы сказать куда, но вдруг меня скрючило, челюсть задергалась, из глаз хлынули слезы. «Что с вами?» — брови его вскинулись. «Т-а-м. — через рыдания я махнула рукой в парк, — напал». — «Кто?» — «Му-му-ж-чина». Он круто развернул машину, бросил ее назад. «Я работаю в милиции. Сейчас возьмем гада, показывай». Он решительно выскочил из машины, открыл дверь: «Пошли». Мы побежали в лес. От него исходила такая сила, что я была в ней, как в броне. «Вот он!» — закричала я. Мужчина, который нападал на меня, шел навстречу. От моего крика замер. «На землю! — громко крикнул ему парень. — Лицом вниз». Я думала, он будет сопротивляться, будет драка, но тот покорно плюхнулся на землю и закрыл голову руками. Мы доставили его в отделение. Пока мы шли, я поглядывала на парня и исполнялась чувства благодарности и лаже любви. Это была особая любовь — восхищение и гордость, что есть и такие люди. И что, в общем, все не так плохо и будет лучше, и все будет хорошо. И так это меня восстановило, что я не чувствовала никаких последствий этой истории, жила дальше и по-прежнему не боялась прилично одетых мужчин на остановках».

Нарушения системы самосохранения выражены на трех уровнях. 
В плоскости капиллярного узора (нарушения группы А), первостепенных линий (нарушения группы В), к которым относят линию Жизни, Сердца, Головы, и дополнительных признаков (нарушения группы С).
Линия Судьбы, объект нашего изучения, участвует в качестве маркера нарушений только своей нижней долей.
Если линия Судьбы не имеет ясно выраженного вертикального фрагмента в основании ладони, то это интерпретируется как снижение безопасности в детском и юношеском возрасте, до 24 лет.
Как раз этого вертикального фрагмента мы и не наблюдаем на руке.
Также имеются нарушения группы В — компенсированный разрыв с загибом линии Сердца (рис. 4, оранжевый), фрагментарное удвоение линии Головы (рис. 4, желтый).
Нарушения группы С — замкнутая фигура Cудьбы (рис. 4, красный, л. Cудьбы — синий).
Так как нарушения группы А отсутствуют — летальный исход не разрешен.

Чужие папиросы

Чужие папиросы

Владимир Финогеев

7 Дней

«Я быстро шел по улице. Кто-то дергает за рукав, останавливаюсь, оборачиваюсь. Петька. «Ты куда это мчишься?» — «По делам». «Ты, говорят, женишься?» — спрашивает Петька. Глаза — узкие щелочки. «Женюсь». — «На ком?» — «На Любке Сдобиной». «Знаю такую», — сказал Петька. Сверху потемнело. Я поднял голову. Облако наехало на солнце. Дождя не будет, подумал я. «Ладно, я побегу, закурить есть?» — «Нет, — сказал Петька, — сам ищу». На перекресток выехал грузовичок. «Смотри, это «АМО», — сказал Петька, — я в водители пойду. На таком буду ездить». «А чего это у него за рычаг на крыле?» — «Темнота, это ж переключатель скоростей, он снаружи». Я кивнул: «Ага, ладно, я побежал. Зайдешь вечером?» «Зайду», — сказал Петька. Я пробежал две улицы, пошел дождик. Такой мелкий, что казалось, сыплет со всех сторон. Показался черный дощатый барак. Дверь, коричневая от гнили, висела на одной петле, не закрывалась. В коридоре дурно пахло. Зажав нос, вбежал на второй этаж. Узкое окно отбрасывало четыре луча. Справа — клеенчатая дверь. Из-под клеенки торчат куски серой ваты. Стучу. Глухой звук удаляется внутрь. Проходит минут пять. Раздаются звуки отодвигаемого засова. Голос: «Кто?» Отвечаю громко: «Я. Михаил». Дверь распахивается. Пахнуло теплом, щами, валенками и кошкой. На пороге — полная женщина в зеленой кофте и бордовой с цветами юбке. Щеки красные, глаза подозрительно блестят. «Здравствуй, крестная». Прохожу. Маленькая комната, стол. Над столом — низкий с бахромой оранжевый абажур. На столе — тарелка с надкусанным ломтем черного хлеба. Комод. На комоде — рюмка. В рюмке — наполовину отпитая красная жидкость. «Чаю будешь?» — спрашивает крестная, усаживаясь за стол. «Некогда. Мать сказала, у тебя портниха знакомая есть. Костюм пошить. Женюсь я». — «На Любке Сдобиной, что ль?» — «Ты ее знаешь?» — «Как не знать, мы с ее матерью знавались». Рука ее потянулась к рюмке, но остановилась. Крестная заерзала: «Время непростое было: революция, Гражданская, голод. Кто как мог, так и выживал. Я на стройку пошла». Она взглянула на рюмку. «А у нее четверо — все без отцов. Смекай». — «Чего смекать?» — «Чего-чего, мы с матерью твоей сестры двоюродные. Не чужой ты мне, да и крестник к тому ж». — «Говори прямо, чего темнишь». — «Темнишь, темнишь. Сам думай, яблоко от яблони далеко ли падет?» — «Брось ты, крестная, эти пережитки капитализма. Любка не такая. Я с ней три месяца гуляю». — «Гулять одно, жениться — другое». — «Да будет тебе». — «Будет не будет, а ухо востро держи». — «Вот и мать мне то же поет. Сговорились вы, что ли?» — «Молод ты, зелен, жизни не знаешь. А жизнь, она, — крестная замолчала, — жизнь всегда другая». — «Опять темнишь, какая другая?» — «В жизни все поперек выходит, понимаешь». Крестная махнула рукой, взяла с комода рюмку, выпила, отерла губы: «Наливочки хочешь?» Я мотнул головой. Она сказала: «Мне было двадцать. Планы были, а тут бац — революция. Так все не туда и пошло». Я возразил: «Уж тридцать девятый на исходе, мы, считай, социализм построили, а ты — не туда». Крестная засуетилась: «Ну да, да, дай Бог, как говорится. А после свадьбы-то чего, ты, мать сказывала, в Сибирь собираешься?» — «Надо советскую Сибирь поднимать». — «В Сибирь — это правильно, — закивала крестная. — А портниха в соседнем бараке живет. На втором этаже, только дверь прямо, как на площадку взойдешь. Валя зовут ее, скажешь, от меня». Я вышел. На сердце было тяжело. «Черт! Наговорят всего!» От портнихи забежал к Любе. Я было прижал ее к себе, она отстранилась: «Некогда мне». — «Чегой-то вдруг?» — «На работу бегу, в ночь». — Подожди, тебе ж завтра с утра?» — «Нинка просила заменить. Потом

Чужие папиросы По словам В. Финогеева_1Чужие папиросы По словам В. Финогеева_2

меня заменит». Я кивнул: «Понятно». Люба работала в больнице, такое бывало. Она собиралась. На столе была куча всего. Чашки, заварной чайник, тут же лежали платья, выкройки, лоскуты материала, карандаши, куски мела. Раскрытый ридикюль, пудреница, помада. Под куском белой ткани я заметил край папиросной пачки. «О, папиросы, откуда? Ты чего, закурила?» Люба не ответила, она доставала из шкафа одежду. Наконец отозвалась: «Тебе купила». — «Мне? Спасибо. — Я взял пачку. — А чего открыта?» Не сразу донесся ее голос из-за дверцы: «Так сосед увидал, выпросил несколько штук». Она выглянула из-за дверцы: «Ничего?» Она была очень хороша, и я простил ее: «Ничего». Я вытащил папироску, взял коробок спичек, который лежал подле. На обратной стороне коробка было что-то нацарапано. Чиркнул спичкой. «Не здесь! — шутливо закричала Люба. — Давай в коридор». Я погасил спичку, не стал прикуривать, спички и папиросы сунул в карман, бросил Любе: «Я тебя провожу». — «Не надо, я сама, иди по своим делам, завтра увидимся». — «Хорошо». Я чмокнул ее в щеку, потому что губы она отвернула, и пошел домой. Часа через два зашел Петька. «Можно тебя на пару минут?» Мы вышли. «Дружище, тут такое дело. К Любке бывший хахаль вернулся. И сейчас она с ним на Березовой». Что-то мелькнуло в памяти. Я достал коробок спичек. На

обороте была надпись: «Березов. 2». «Дом два?» — спросил я. Петька кивнул. Я бросился на улицу. Петька за мной. Было уже темно. Окно было на первом этаже. Сквозь щелку я увидел Любку, целующуюся с другим. Я вскипел и дернулся было к двери. Петька удержал: «Не советую, она сама пришла. Он ее не силой забрал, чуешь разницу? За что драться? За кого? Разве это жена? Радуйся, что узнал вовремя. А парень в милиции работает. Пришьет нападение на органы власти — и прощай, воля. Это тебе надо?» Я горевал с неделю. Потом вместо Сибири записался на курсы красных командиров. Потом встретил девушку, с которой прожил всю жизнь. А Любка не вышла замуж за того парня».

Линия влияния не доходит до линии судьбы (рис. 4, л. влияния — желтый, л. судьбы — синий). При таком признаке обладателю невозможно соединиться и начать жить с партнером. К линии влияния подходит другая линия (рис. 4, зеленый). Это увлечение партнера. Поперечная линия (рис. 4, красный) выражает обстоятельства, которые не позволяют партнеру выйти замуж за свое увлечение.

 

 

 

Близорукий купидон

Близорукий купидон.

 

«Я училась в медучилище. Был май, приближалась сессия. На лекции по анатомии преподаватель не­много отвлекся. «Вот вы говорите «зрение»?» — вопросил он, глядя на меня. Я пожала плечами. Мне это и в голову не приходило. Преподаватель продолжил: «Зрение — тай­на. Слух — тайна вдвойне. Ухо сложнейший нелинейный орган». Подруга шепнула: «Сел на своего конька». «Главный вопрос в теории зрения или слуха, что в нас или — правильнее — кто в нас видит и слышит, анатомически и физиологически не разрешим». Как он это сказал, во мне пробежала мысль. Она не имела отношения ни к лекции, ни к ее предмету. Светлая точка мысли, как удаляющаяся пуля, сделавшаяся видимой. О чем мысль — не знаю. Но что-то приятно-щемящее. Звонок спас преподавателя от необходимости объяснять отсутствие ответов. Мы вышли в коридор. Тут же подвалил комсорг курса Сергеев: «Так, девушки, записываемся в пионервожатые». «Я в прошлом году была», — вставила подруга. «Вот и отлично! Пионер­вожатые с опытом ценятся вдвойне. После занятий — ко мне».

Он исчез. «Я тоже работала в лагере пионервожатой, — сказала я, — мне нравится». «А мне нет, — поморщилась подруга, — да ведь не откажешься. Дело настолько добро­вольное, аж принудительное». Я не слушала, сквозь толпу студентов, сквозь проем долетел до меня взгляд парня. В сердце шевельнулась сладкая тайна.

Месяц отучились, экзамены сдали. Через два дня выда­ли предписание, в какой лагерь отправляться. Лагерь был от завода. Сначала собрали на инструктаж, потом назна­чили дату отъезда и место сбора. Автобусы отходили от площади перед заводом. Утром вхожу в разноголосое весе­лое море детей и родителей. Поодаль несколько автобусов с табличками «Дети». Собираю пятый отряд, заполняем ав­тобус. Трубят отъезд. Автобусы трогаются. Счастливый мо­мент, впереди дорога, новизна, неизвестность, глаза све­тятся. Хорошо!

Горячие камни города остаются позади. Открываются просторы. К окраине города подступают поля: иные вспа­ханы и чернеют, отдыхает земля, что называется — на па­ру, иные услаждают изумрудной зеленью. Вдали видны де­ревеньки и белые бока ферм. Сворачиваем в лес — узкая колея, автобусы плывут, покачиваясь с боку на бок. Хвой­ный воздух заполняет салон.

Приехали, разместились, началась сумасшедшая интен­сивная жизнь. После отбоя собирались в комнате вожатых. Все вожатые — студенты из разных вузов и даже из разных городов. Остроумие, веселье хлещут через край. Парни по­глядывают на девчонок, девчонки — на парней. Блеск на блеск. Огонь на огонь. Мой взгляд на лету связался со стальными стержнями глаз. Эти глаза я видела уже не раз: на линейке, в столовой, на речке. Парень был красивый, стройный и — главное — высокий, потому что я не ма­ленькая, да и тянет к высоким. Светлая пуля летит назад. Его зовут Борис. Мы одновременно встаем и выходим. Да и другие расходятся парами. Мы идем к реке, говорим, смеемся, беремся за руки. Светлая пуля пробивает сердце.

На следующий день за завтраком ловлю на себе другой взгляд, жгучий и настойчивый. Это другой вожатый — Ми­ша. Он кидает взгляды, как бросают дротики. Опасно для тела. Но оно в невидимой броне и неуязвимо. Вечером со­бираемся в нашей комнате. И откуда берутся такие паузы — сверхъестественно. Но вот пауза, встает Миша и, глядя мне в глаза, будто пьет их, говорит: «Я хотел бы дружить с Леной. Вот Лена — хорошая девушка. И она мне нравит­ся». Я отдираюсь глазами и ищу Бориса. Кругом тишина. Сказано было так, будто что-то уже было, не только друж­ба. Я сижу, корю себя за пунцовые щеки. Говорю: «А чего — я со всеми дружу». Потом ругаю себя за эту фразу, что за чушь несу! Не так надо было ответить, а как — не знаю.

Я смотрю на Бориса и мыслью оправдываюсь — это не так. Он кивает, он понимает. Потом я иду гулять с Бори­сом. Он прижимает к себе, а я невольно отстраняюсь. Не нарочно, а так получается. Инерция воспитания. Рано еще прижиматься — так мне казалось. Борис умный, говорит умные вещи. Однажды заговорил про зрение: «Глаз видит то, что может, а не то, что должен». — «Как это?» — «Глаз видит последнее». — «Не понимаю?» — «Ну вот в анато­мии ты себе мозг представляешь?» — «Да». — «Ну ют, глаз видит мозг, а ума глаз не видит». И опять пронеслась мысль, какая-то удивительная, необыкновенная, но не до­гонишь, так быстро. А он будто догнал и говорит: «И хоро­шо, что не видим. Если мы это увидим и поймем, все рух­нет». — «Что все?» — «Наука, общественные основания, все. Туда лучше не лезть». — «Ты говоришь, прямо как наш профессор». — «Он у вас чокнутый». — «Но ведь и ты го­воришь?» — «А что я? Я тоже сумасшедший», — сказал он и расхохотался. Засмеялась и я. Смешно. Он мне нравил­ся. Так нравился, что не было сил. А тут Миша. Как Бори­са нет, он появляется как из-под земли и говорит без умол­ку, рассказывает какие-то байки, анекдоты, треплется про студенческую жизнь. Нет-нет, да и схватит за руку; обдаст горячим взглядом. Руки как у сталевара. А мне не нравит­ся, и ничего тут не поделаешь. Но как-то он повлиял, как-то незаметно, исподволь что-то отвел, и у нас с Борисом не случилось главного. Это главное было близко, а что за главное, я и не сказала бы. Но знала, что оно есть. Разъе­хались мы. Обменялись адресами. Я писала письма Бори­су Миша писал мне. Борис отвечал скудно, потом ответа долго не было, наконец пришло одно письмо, и оборва­лась переписка. А Миша приехал ко мне, сделал мне пред­ложение. Я ушла от ответа, как бы ни да, ни нет, но ско­рее нет, чем да. Он с виду не особо расстроился. Познако­мился с родителями, сумел их обаять, не понимаю чем. Слова — как из мешка семечки, загипнотизировал, напос­ледок впился в мои губы и сорвал поцелуй, предназначен­ный Борису. И уехал. Потом его забрали в армию. Он отту­да писал. Два или три письма сохранились — прошло трид­цать лет. В одном есть фраза: «Ты для меня идеал на всю жизнь». А мне грустно оттого, что все промахнулись».

Близорукий купидон

На левой руке две линии Влияния пересекают друг дру­га (рис. 4. желтый, оранжевый, л. судьбы — синий).

В воз­растной фазе от восемнадцати до двадцати программа от­ношений работает таким образом, что появляются привя­занности, которые противодействуют друг другу.

Иногда дело доходит до конфликта между претендентами, но ино­гда и не доходит, как в нашем примере.

Но надо учесть, что линии — это не люди, а смысловая схема программы, ко­торая в указанном периоде — от 18 до 20 — работает неод­нократно.

Однако тень отбрасывается на многие годы (т.е. ситуация может повториться в любом возрасте).

 

Иллюзорный остаток

 

Иллюзорный остаток.

 

«Надо же, совершенно не испытываю тяги к оружию. Во всяком случае, ничего патологи­ческого». Мать смотрела непонимающе: «А почему ты должен испытывать тягу?» — «Ну как же? Ты сама рассказывала». — «Что я рассказывала?» — «Во мне тогда было шестьдесят сантиметров роста и полпуда весу. Помнишь, чтобы покормить меня, ты забира­лась в оружейный шкаф». Мать рассмеялась: «По­мню, как не помнить. Жили тесно. Казарма, солдаты, поневоле спрячешься. Тогда прятались. Не то, что сейчас». «Я и говорю — кругом предметы настоящей мужской работы: автоматы, карабины, гранаты». «Да какое там, — мать рассмеялась опять, — шкаф пустой был». «Да? — я почесал затылок. — Все равно когда-то они там стояли и потом — запах ружейного масла. Нет, нет, должен был впитать с молоком матери. А почему-то не впитал».

Я отошел к окну. На площади, вытянув руку, сто­ял высокий человек. Из камня. Рука длиннее, чем нужно. Дабы подчеркнуть важность пути, направле­ние которого указывала рука. Теперь выяснилось: это был памятник. Просто памятник, а не указатель. За исполинской фигурой открывалась набережная, за ней — река. Высокий противоположный берег. Слева белеют строгие здания монастыря.

Я вернулся к столу. Мать пила чай. Я сел: «Не знаю, утром вспомнился кусочек детства. Будто увидел. Про­крутилось в голове, как в кино. Отец застегивает пуго­вицу у горла. Оправляет ремень с кобурой. Вытаскивает пистолет. Чем-то щелкает. Я в это время лежу за поро­гом, подглядываю. Играю в шпионов. Прячусь от отца. Отец выходит, поправляет на ходу фуражку. Потом как по волшебству переношусь в казарму. Солдаты моют пол. Я мешаюсь под ногами. Со мной обходятся терпели­во: все-таки сын начальника. И тут же вижу себя в ка­ком-то корыте. Корыто волоком тащится по земле. Оно привязано к сизому дыму. В корыте полно народу. Жирная, хлюпающая глина по краям корыта». «Да ты все спутал».

— «Нет, подожди, сейчас. Мы скользим в корыте по жидкой грязи. Это я хорошо помню. Я реву. Вокруг ме­ня черный колючий вихрь. Я в черном облаке. Лицо го­рит от боли. Мне жутко и страшно». «Да это комары», — удивляется мать моему виденью. Я поднимаю палец, боясь сбиться: «Погоди, погоди, я помню. Навстречу по дороге шла высоченная баба, у нее не было головы. Вместо — на плечах стоял белый самовар. А за спиной — метла. На нее набросились, сняли с нее самовар, он смялся, а у бабы образовалась голова с черной бородой. Самовар надели мне на голову. Я стал задыхаться и за­орал во все горло от ужаса». «Господи! — воскликнула мать. — Чего ты напридумывал. Это мужик ехал на ло­шади. Бесконвойник. За спиной у него был карабин. А на голове накомарник из белой марли. Его остановили, сняли накомарник, надели на тебя. А ты — орать. Ты был кроха совсем — ничего не смыслил». «Да как же, я все помню!» — «Ничего себе, помнит он! Ты все сме­шал. Из разных мест. Корыто действительно было. Так мы добирались до места в тайге, где лагерь располагал­ся. Отец был туда назначен начальником колонии. Вес­ной и осенью ни на чем не проехать. Большое металли­ческое корыто привязывалось к трактору. В корыте — скамейки, человек пятнадцать помещалось. Ехали ча­сов пять. Взрослые едва выдерживали, где уж детям». «Потом, смотри, это мне все сегодня утром припомни­лось. После корыта опять казарма, где полы моют сол­даты. Голые руки по локоть. Палки с темными тряпка­ми. Потом вдруг страшный шум. Барабанная дробь. Беготня. Солдаты раскатывают рукава. Бегут к зеленому ящику. Достают ружья. Сверкают клинки. Я бегу за ни­ми, пытаюсь схватить ружье. Мне не дают. Я ругаюсь на это чрезвычайно. Все выбегают на улицу. Бегут к воро­там. Ворота открываются. Справа и слева от ворот за­бор — аж до самого неба. Я хватаю палку — это мое ру­жье — и бегу за всеми к зеленым воротам. Тут у меня с ноги соскакивает тапка. Я останавливаюсь, роюсь кру­гом, ищу — не нахожу. Думаю: фиг с ней! Бегу в одной тапке, помню, как шелковая пыль просачивается меж пальцев. Натыкаюсь на закрытые ворота. Закрыл их солдат. Я набрасываюсь на него, требую открыть, про­пустить меня. Угрожаю. Сержусь. Наставляю на него палку. Ничего не помогает. Он непреклонен. Потом тут же вижу отца. Его, поддерживая, ведут солдаты. Одеж­да свисает белыми клочьями, лицо в крови, фуражки нет. Вот что я помню». «Ты смотри, — мать поднимает брови, — не думала, что ты помнишь. Бунт у нас слу­чился в колонии. Одного вора в законе приказано бы­ло в изолятор за провинности поместить. А зэки давай его прятать. Ну, отец и отправился на зону. Стал разби­раться. Там на них напала целая группа! Даже пистолет не успел вытащить. С ним было двое всего. Отбивались, да силы неравные. Часовой с вышки увидел, дал оче­редь. Охранную роту подняли по тревоге. А ты, значит, за ними увязался?!» — «Ну как же, на помощь батяне спешил». Я посмотрел ей в глаза: «Сильно их побили?» Мать сжала руки: «Да, серьезно. Если бы не подоспели солдаты, бог знает, что было бы».

Я отошел к окну. По реке против течения плыл се­рый буксир. Я спросил, не поворачиваясь: «А нако­марник, значит, просто отобрали у мужика?» Мать вздохнула: «Время было такое».

 Иллюзорный остаток По словам Финогеева 

Над линией Рождения обладателя (рис. 3—4, жел­тый) наблюдается большое прямоугольное образова­ние (рис. 4, красный).

Первые детские годы прошли в некотором смысле с ограничением свободы.

Ребе­нок жил в глухих местах при лагерях, поскольку отец назначался их начальником.

Линия матери проходит сквозь прямоугольную фигуру (рис. 4, синий).

Дополнительная информация