Хворобой

 

Хворобой

Владимир Финогеев

7 Дней

«Остановились по известной причине. Водитель отбежал в сторону. Возможно, он был не в курсе. Я вылез из «уазика». Остановился. Огляделся. Красота ландшафта поражала. Лес, изящные берега двух рек. Трудно поверить, что эта красота смертельно опасна. Невероятно. «Не может быть», — этой тихой мысли было не на что опереться. Смерть была невидимой. Не имела запаха. Ее нельзя было потрогать. Ни холодная, ни горячая. Я вгляделся внимательнее, воздух прозрачен, небо голубое. Зеленые листья на деревьях. Все дышало здоровьем и жизнью. Какое удивительное несоответствие. Я смутно ожидал увидеть свернутые трубочкой листья, страшные язвы на стволах, выеденную траву. Что-то должно быть. Я вслушался: может быть, в воздушных складках мерно и угрожающе дрожит басовая струна? Ничего. Тишина. Посмотрел под ноги. Серая кромка асфальта, рядом — красноватая земля с пыльными листьями подорожника. Плоский травяной узор, распростертый возле дороги, становился выше по мере приближения к лесу. Трава будто поднималась на ноги. Показался попутчик, человек крепкого телосложения, с мужественным лицом. Он втянул воздух ноздрями, будто проверяя его качество. «Он тоже знает, — подумал я, — интересно, какая у него задача?» В памяти всплыл разговор с начальником. Он был серьезен, собран, как обычно. Когда я вошел, он сказал: «Это приказ. Составлен график, ты должен быть там с 15-го по 17 мая». Добавил: «Надо. Дело важное. Кроме нас, кто? Надо!» Я тогда не очень понимал важность, скорее чувствовал — случилось из ряда вон выходящее. Скрип шагов вывел из воспоминаний. Попутчик, которого звали Петр, прошел вперед, сказал, продолжая шумно вдыхать: «А запахи-то, запахи. А?» Оглядываясь на меня, приглашая в свидетели. Я сделал несколько шагов в направлении буйной поросли. «Странно», — сказал я. «Что?» — переспросил Петр, взгляд сделался острым, будто он приготовился к чему-то. «Да вон, — сказал я, вытягивая руку, — вон, видите высокое растение, с большими темно-зелеными листьями, у них еще цветы колокольчиками, видите?» — «Синеватые колокольчики, оно?» — «Да». — «А что это?» — «Красавка». Его лицо стало недоуменным. «Белладонна обыкновенная», — уточнил я. «А, — протянул он понимающе и пожевал губами, что означало, про это мы понимаем. — Ну и чего такого?» — спросил он. «Да она чаще в Крыму растет, еще в Приднестровье можно встретить. Не думал здесь увидеть. А тут ее — заросли». «Да», — протянул он, не зная, что сказать. Я продолжил: «Ее еще бешеной вишней называют». — «Почему вишней?» — спросил он. «Плоды у нее как вишни. Только черные». — «Черные?» — переспросил он. «Черные. Содержат атропин. Если переесть, начнутся проблемы». Он посмотрел на меня. Я на него: «Головокружение, галлюцинации, тремор, отключка». Он вновь втянул носом: «Да, и запах у нее наркотический». Он взмахнул рукой: «А это что с желтыми цветками?» — Это как раз типично. Зверобой». — «Зверобой?» — удивился Петр. «С хворью борется, другое название «хворобой». — «Столько раз слышал, никогда не видел. В цветках какие-то красные отростки, а на лепестках красные точки». — «Да, как капельки крови, потому его еще называют «кровавец». — «Откуда вы все это знаете?» — спросил он. «Да так, интересовался». — «Можно ехать», — крикнул водитель. Мы сели в машину, местность скрылась из виду. Въехали в город, новые симпатичные дома. Была странность. В чем дело, осознал не сразу — безлюдье. Никого. Ни людей, ни собак. Нет птиц. Жутковато. Проехала военная машина, полегчало. Поселили в общежитии. Оно бурлило как муравейник. В коридорах сновали люди. Кто-то громко говорил по телефону. Все просто делали свое дело. Не

Хворобой 1

осознавали себя ни мучениками, ни героями. Никто не думал, что закрывает своим телом брешь из преисподней. Зашивает пространство нитями своей жизни. В подвале дома выдали спецодежду. Синяя роба из брезентового материала, такие же брюки, ботинки с высоким голенищем, толстой подошвой. Я вспомнил инструктаж: «Соблюдать осторожность, не ходить, куда не посылают». Негусто. Никто толком ничего не знал. Или таких было немного, и они были неразговорчивы. В мою задачу входило разобраться в документации на английском языке. Было поставлено много оборудования из-за рубежа. Ситуация была несколько хаотична, ящики разгружали где попало. Надо было по документам установить, где что лежит. Три дня с утра до ночи искали ящики, сличали с бумагами. Сделали много. Почти не спал, есть не хотелось. Внутри было ощущение беды, но она была где-то не здесь. Где-то в подсознании, в дальнем углу, куда загнала его воля и надежда, что, может, и ничего. Огромный куб с пугающим выгрызом на крыше отсюда никому не был виден. Кроме счетчика Гейгера. Через три дня тем же транспортом я вернулся в Киев. Уезжая, ничего не ощущал, как и по приезде, никакого особого запаха, кроме обычных. Ни тепла, ни холода, ни потоков светящихся частиц. Ничего, кроме усталости и желания залезть в теплую ванну. Через шестнадцать лет, в двухтысячном году на плановой диспансеризации врачам не понравился анализ. У меня ничего не болело. Наблюдали семь лет. Наконец был поставлен диагноз: карцинома почки. Срочно на операцию. Я лег. Очнулся в палате, из правого бока торчат трубки. Почку отняли. Болит, но не сильно. Чудовищно хотелось пить. Язык деревянный. Я лежал, тело было при мне, но страх смерти вытаптывал душу. Я был на грани отчаяния. Все теряло смысл. Я огляделся в последней надежде. Рядом лежали люди, чье положение было хуже. У них почти не осталось тела, их мучили страшные боли, боли, которых я был лишен. Меня поразило: они не жаловались, не ныли. Была боль — они терпели, отступала — шутили, рассказывали анекдоты и не жалели, что отдали жизнь, повинуясь долгу. Когда казалось, весь мир объелся красавки и не осталось ничего святого, я думал, таких людей больше не было, что это вымышленные персонажи. А они оказались рядом. Я видел, их нельзя сломать. Ничего нельзя с ними сделать. Смерть отступает, она может забрать тело, но их дух ей не по зубам. Ничего не говорили мне, ничего не советовали, но сам факт их существования вселял несокрушимую уверенность. Укрепись духом, не хнычь, не сдавайся, иди вперед, можешь стонать, но делай, не отступайся и победишь. Встанешь и будешь жить».

На левой руке несколько запутанная линейная картина. Соединение линий головы, сердца и жизни в истоке — один из признаков сниженной безопасности. Данный симптом предуказывает, обладатель может попасть в обстоятельства, угрожающие жизни (рис. 4, красный). Операция обозначена глубокой изогнутой линией с вилочкой на конце, выходящей в область правой почки (рис. 5, линия операции — красный, область почки — зеленый). Еще одна проекционная зона правой почки 14d поле. Почка заключена в замкнутую фигуру в виде трапеции (рис. 4, почка — оранжевый, фигура — зеленый). Замкнутая трапеция с линиями отображает процесс извлечения органа. Превосходная линия головы на правой руке указывает на глубокий и обширный интеллект человека (рис. 4, синий), который многим интересуется и знает немало.

 

Хворобой.

«Остановились по известной причине. Водитель отбежал в сторону. Возможно, он был не в курсе. Я вылез из «уазика». Красота ландшафта поражала. Трудно поверить, что эта красота смертельно опасна. Невероятно. Не может быть! — этой тихой мысли было не на что опереться. Смерть была невидимой. Не имела запаха. Ее нельзя было потрогать. Ни холодная, ни горячая. Я вгляделся внимательнее, воздух прозрачен, небо голубое. Зеленые листья на деревьях. Все дышало здоровьем и жизнью. Какое удивительное несоответствие! Я смутно ожидал увидеть свернутые трубочкой листья, страшные язвы на стволах, выеденную траву. Что-то должно быть. Я вслушался: может быть, в воздушных складках мерно и угрожающе дрожит басовая струна? Ничего. Тишина. Посмотрел под ноги. Серая кромка асфальта, рядом — красноватая земля с пыльными листьями подорожника. Плоский травяной узор, распростертый возле дороги, становился выше по мере приближения к лесу. Трава будто поднималась на ноги. За мной показался попутчик, человек крепкого телосложения, с мужественным лицом. Он втянул воздух ноздрями, будто проверяя его качество. «Он тоже знает, — подумал я, — интересно, какая у него задача?» В памяти всплыл разговор с начальником. Он был серьезен, собран, как обычно. Когда я вошел, он сказал: «Это приказ. Составлен график, ты должен быть там с 15-го по 17 мая. — Добавил: — Надо. Дело важное. Кроме нас, кто? Надо!» Я тогда не очень понимал важность, скорее чувствовал — случилось из ряда вон выходящее. Скрип шагов вывел из воспоминаний. Попутчик, которого звали Петр, прошел вперед, сказал, продолжая шумно вдыхать: «А запахи-то, запахи. А?» Оглядываясь на меня, приглашая в свидетели. Я сделал несколько шагов в направлении буйной поросли. «Странно»,— сказал я. «Что?» — переспросил Петр. Взгляд сделался острым, будто он приготовился к чему-то. «Да вон, — сказал я, вытягивая руку, — вон, видите, высокое растение с большими темно-зелеными листьями, у них еще цветы колокольчиками, видите?» — «Синеватые колокольчики, оно?» — «Да». — «А что это?» — «Красавка». Его лицо стало недоуменным. «Белладонна обыкновенная», — уточнил я. «А...» — протянул он понимающе и пожевал губами, что означало: про это мы понимаем. «Ну и чего такого?» — спросил он. «Да она чаще в Крыму растет, еще в Приднестровье можно встретить. Не думал здесь увидеть. А тут ее — заросли». — «Да», — протянул он, не зная, что сказать. Я продолжил: «Ее еще бешеной вишней называют». — «Почему вишней?» — спросил он. «Плоды у нее, как вишни. Только черные». — «Черные?» — переспросил он. «Черные. Содержат атропин. Если переесть, начнутся проблемы». Он посмотрел на меня. Я на него: «Головокружение, галлюцинации, тремор, отключка». Он вновь втянул носом: «Да, и запаху нее наркотический». Он взмахнул рукой: «А это что с желтыми цветками?» — «Это как раз типично. Зверобой». — «Зверобой?» — удивился Петр. «С хворью борется, другое название «хворобой». — «Столько раз слышал, никогда не видел. В цветках какие-то красные отростки, а на лепестках красные точки». — «Да, как капельки крови, потому его еще называют «кровавец». — «Откуда вы все это знаете?» — спросил он. «Да так, интересовался». «Можно ехать», — крикнул водитель. Мы сели в машину, местность скрылась из виду. Въехали в город, новые симпатичные дома. Была странность. В чем дело, осознал не сразу — безлюдье. Никого. Ни людей, ни собак. Нет птиц. Жутковато. Проехала военная машина, полегчало. Поселили в общежитии. Оно бурлило, как муравейник. В коридорах сновали люди. Кто-то громко говорил по телефону. Все просто делали свое дело. Не осознавали себя ни мучениками, ни героями. Никто не думал, что закрывает своим телом брешь из преисподней. Зашивает пространство нитями своей жизни. В подвале дома выдали спецодежду. Синяя роба из брезентового материала, такие же брюки, ботинки с высоким голенищем, толстой подошвой. Я вспомнил инструктаж: «Соблюдать осторожность, не ходить, куда не посылают». Негусто. Никто толком ничего не знал. Или таких было немного, и они были неразговорчивы. В мою задачу входило разобраться в документации на английском языке. Было поставлено много оборудования из-за рубежа. И так как ситуация была несколько хаотична, ящики разгружали где попало. Надо было по документам установить, где что лежит. Три дня с утра до ночи искали ящики, сличали с бумагами. Сделали много. Почти не спал, есть не хотелось. Внутри было ощущение беды, но она была где-то не здесь. Где-то в подсознании, в дальнем углу, куда загнала его воля и надежда, что, может, и ничего. Огромный куб с пугающим выгрызом на крыше отсюда никому не был виден. Кроме счетчика Гейгера. Через три дня тем же транспортом я вернулся в Киев. Уезжая, я ничего не ощущал, как и по приезде, никакого особого запаха, кроме обычных. Ни тепла, ни холода, ни потоков светящихся частиц. Ничего, кроме усталости и желания залезть в теплую ванну. Через шестнадцать лет, в двухтысячном году, на плановой диспансеризации врачам не понравился анализ. У меня ничего не болело. Наблюдали семь лет. Наконец был поставлен диагноз: карцинома почки. Срочно на операцию. Я лег. Очнулся в палате, из правого бока торчат трубки. Почку отняли. Болит, но не сильно. Чудовищно хотелось пить. Язык деревянный. Я лежал, тело было при мне, депрессия топтала душу. Все теряло смысл. Я огляделся. Рядом лежали люди, чье положение было хуже. У них почти не осталось тела, их мучили страшные боли, боли, которых я был лишен. Меня поразило, они не жаловались, не ныли. Была боль — терпели, отступала — шутили, рассказывали анекдоты и не жалели, что отдали жизнь, повинуясь долгу. Когда казалось, весь мир объелся красавки и не осталось ничего святого, я думал, таких людей больше не было, что это вымышленные персонажи. А они оказались рядом. Я видел: их нельзя сломать. Ничего нельзя с ними сделать. Смерть отступает, она может забрать тело, но их дух ей не по зубам. Ничего не говорили мне, ничего не советовали, носам факт их существования вселял несокрушимую уверенность. Укрепись духом, не хнычь, не сдавайся, иди вперед, можешь стонать, но делай, не отступайся и победишь. Встанешь и будешь жить».

Хворобой 2

Хворобой 3

На левой руке несколько запутанная линейная картина.
Соединение линий Головы, Сердца и Жизни в истоке — один из признаков сниженной безопасности.
Данный симптом предуказывает: обладатель может попасть в обстоятельства, угрожающие жизни (рис. 4, красный).
Операция обозначена глубокой изогнутой линией с вилочкой на конце, выходящей в область правой почки (рис. 7, линия операции — красный, область почки — зеленый).
Еще одна проекционная зона правой почки 14d поле.
Почка заключена в замкнутую фигуру в виде трапеции (рис. 7, почка — оранжевый, фигура— зеленый).
Замкнутая трапеция с линиями отображает процесс извлечения органа.
Превосходная линия Головы на правой руке указывает на глубокий и обширный интеллект (рис. 7, синий), который многим интересуется и знает немало.

 

Деревянные волны

Деревянные волны.

«Это был удар. Необычный — сквозь сон, я будто проснулась, но я не помнила, чтобы я спала. Десять минут назад было ясное, понятное лето. На глаза попался широкий, с неровными краями, в бурых пятнышках лист яблони. Я знала: он не пах ничем, а сейчас от одного взгляда — запах зелени, от которого кисло во рту, как от щавеля. Я глядела на темный, плотный, остроконечный лист вишни — и между языком и зубами вкус вишни. Пчела села на светлый нежный листик шиповника. Челюсти — щипчики, она прорезала ими в листе округлую линию. Я вздрогнула — протрещала низколетящая сорока. Ветерок холодил щеку. Я для виду переступала ногами, чтобы никто не увидел, что я не касаюсь земли. Земля плыла сама собою: стоило мне пожелать — и возникали нужные направления. Я хотела домой, и земля повернулась нужной стороной: вытоптанная светлая тропинка заструилась, раскручиваясь из скрытого мотка. Из-за зеленых ветвей появился дом, выкрашенный синим. Дверной проем темен, как колодец, я скользнула вбок — на винтовую лестницу. Ступеньки прыгали под ноги. Везли вверх. Вырез в полу, который снизу был потолком, поравнялся с глазами. Моя комната — новая страна. Я легла на пол. В голове пустота, летают отдельные кусочки света, но это не свет — это звуки, которые созданы для глаз. Но нужны не глазам. Голова, как и комната, — новое, не мое пространство, не имеющее границ, как степь в сумерках. Потолок комнаты был сделан из нешироких струганных досок, про которые дедушка говорил, что это вагонка. Доски были янтарные. По ним тут и там бежали круговые выпуклые волны. Они обнимали друг друга все крепче и крепче, так что, в конце концов, сжимались в коричневые по краям и немного светлые в центре крупные родинки. Родинки хотели иметь другое имя, но не умели себя выразить — их называли сучками. Мне было их жалко, что они немые. Мне казалось, что желтое сухое тело вагонки стесняется этих родинок, не любит их. Я ощущала с ними сродство, что я теперь такая же родинка на белом свете. Я заплакала. Но боль не проходила. Дальнею мыслью — которая вовсе не мысль — я знала: если боль пройдет, я умру, я не смогу жить без нее, потому что это не мое, а это то, что спрятано за стеной воздуха, который на самом деле есть близорукое небо, за деревьями, травой и без чего они не могут существовать. Это была их тайна, но теперь она открылась и мне. Вблизи — это боль, а вдали — счастье, необходимое, как кровь. Но сердце мое еще было вблизи, и ему было больно. Звуки — кусочки света, которые бились в памяти и которые слышал глаз, лечили сердце. Они как волны складывались в одно слово: ВЛАДИМИР.
И когда непослушными солеными губами я шептала это имя, я летела в самую прекрасную даль и мука становилась наслаждением, но я не знала этого слова. Чувство было плотное и имело продолговатое тельце, и такое шоколадное. Слова не могли его зацепить, слова из другого места исходят. Вот что случилось десять минут назад. Я шла по дачной аллее между рядами вишен, черной рябины, лимонника, малины и яблонь. Приближался перекресток. Из-за угла вышел мальчик, мы посмотрели друг на друга и разошлись, потом я встала, будто натолкнулась на что, будто меня ударило, оглянулась, и он оглянулся тоже, и мир рухнул. Мир, который был до этого момента, перестал быть. Соткался, возник взрывом точно такой же с виду, но совершенно другой, абсолютно неизвестный, с бесконечными глубинами. На одном краю мира билась боль, на другом — блаженство. Мальчик ушел, а я повернула домой, чтобы спрятаться в память. Я была в пятом классе, я не сразу поняла, что влюбилась.
Любила на расстоянии. По непонятной и невыразимой причине я не могла приблизиться, словно он был солнце, а я — планета. Мы росли, он обгонял, мы дружили, но я никогда, ни разу не сказала ему, что люблю. Он окончил школу, пошел в мединститут. Я тоже поступила в мед, но на другой факультет и в другое время. Однажды волны в теле сжались в коричневую точку — пришла боль. Похожа на аппендицит, только слева. Держалась два-три дня, потом отпустила, я забыла о ней. Через год повтор. Боль нарастала. Я обследовалась. Сперва поставили инфаркт селезенки. Позднее — кисту. Надо оперировать. Я сомневалась, я не была готова. Я не понимала, почему у других нет, а у меня есть. Я хотела выйти из болезни, как , выходят из плохого места, или снять ее с себя, как снимают одежду. Ни выйти, ни переодеться не удавалось. Так продолжалось пять лет. Владимир окончил институт и работал хирургом. На пятый год, в феврале, возник сильнейший болевой синдром в левом боку. Прошло три дня: боль не отпустила, как обычно, — я отправилась в больницу. Вердикт был жестким - немедленная операция. Я осознавала: срок пришел. Доминанта созрела в голове. Но я не хотела оперироваться там, где предложили. Я позвонила Владимиру, чтобы это сделал он. Он согласился. Врачи в его больнице волновались, они сами еще ни разу не делали спленоктомию (удаление органа). Это была вторая операция такого рода за всю историю больницы. Операция длилась три с половиной часа. Селезенка была в спайках и весила два килограмма против четырехсот граммов в норме. Я выписалась и ощутила, что теперь могу любить своего мужа более полно и свободно, будто селезенка мешала мне. К моменту операции я была замужем полтора года. Иногда Владимир мне снится, я вижу его тем маленьким мальчиком в оранжевой футболке, которого я встретила в дачном поселке. Боль и наслаждение сорвались с якоря, ринулись навстречу и израсходовались в грустное умиротворение. Прошло много времени, а все происшедшее по-прежнему видится мне загадочным».

Деревянные волны Влидимир Финогеев

На правой руке линия Влияния входит в линию Здоровья нашей героини (рис. 4, л. Влияния — желтый, л. Здоровья — красный).
Точка соединения по времени соответствует одиннадцати годам.
Обратим внимание: линия входит под прямым углом.
Одна из трактовок комбинации — болезнь разрушает любовь или является препятствием в любви.
Более пологий угол соединения л. Влияния и л. Здоровья имеет противоположную интерпретацию: любовь порождается болезнью, например, врач влюбляется в свою пациентку.
Знак отнесен в разряд неблагоприятных признаков.
Общий смысл знака: в такой любви (т.е. выраженной данным знаком) много мучительного и болезненного, даже если никто из партнеров особенно не болен, а муж или жена обладателя знака не обязательно врачи.

 

Запаздывание смысла

 

Запаздывание смысла

 


Я где-то в глубине мелькнула искра. Не искра, нет, не знаю что. Я этого не ожидала. Не хотела. Точнее, желание возникло позже. Оно опоздало. Сначала была биохимия. Импульс из центральной нервной системы, потом сложное сокращение мышц. Руки сами выкрутили баранку. Мне надо было совсем не туда. Я ехала в иное место. В другую сторону. К иной цели. Я никогда так не поступаю. Я не делаю так. Я не поворачиваю из левого ряда вправо. Это не мое. Все делалось автоматически. Вертелось рулевое колесо, нога ушла с газа на тормоз, рука включила вторую передачу. Ни поворота головы. Ни взгляда через плечо. Там чисто, свободно. Никого нет. Мне освободили место. Будто водители справа угадали будущее. Ни визга тормозов, ни рева клаксонов, ни миганья фар. Всеобщая синхронизация. Отточенная оркестровка. Предустановленная гармония. Я влетела в проулок за хвостиком желания. Затем налево. Метрах в ста — здание, похожее на школу. Это школа. Там учится моя дочь. Ее мне захотелось увидеть. Нестерпимо. Просто сказать «здравствуй» урок. Я останавливаюсь, выключаю двигатель, замираю. Текут секунды. Что-то неуловимо меняется. Прибывает здравый смысл. Он отстал по инерции. По элементам втекает идея о странности, нелепости моей затеи. Ведь мы увидимся через полчаса дома. Сколько раз на дню я проезжаю мимо этого места, и никогда у меня не возникало такого стремительного, такого безотчетного веления. Если я хочу ее встретить возле школы, я планирую это заранее и не срываюсь из левого ряда в правый. Сначала намерение, потом действие. Теперь — наоборот. Действия впереди. Только подъехав к школе и остановившись, я поняла, чего хочу. Я лелею странность,
не могу извлечь. В зеркало вижу: подъезжает джип. Оттуда выходит человек, идет ко мне и что-то говорит через стекло. Моя машина только что приняла душ. Жалко открывать окно. Останутся полосы. Приоткрываю дверь. Молодой человек спрашивает, как проехать на Полянку. Впервые знаю как. Обычно не представляю. Минуту выстраиваю мысленный маршрут, потом принимаюсь объяснять. Кажется, учла все. Приятно, что смогла помочь. Человек возвращается к машине. Джип трогается, но едет совсем в другую сторону. Я едва удержалась, чтобы не открыть дверь и не крикнуть: «Да не туда же, не туда!» В досаде гляжу вправо. Что-то не так. На сиденье лежала сумка.
медицинский сертификат, ключи от квартиры, деньги, но самое главное — книжка с телефонами. Сумки не было. Я нагнулась и посмотрела, не упала ли она. Нет. Не упала. В душе заныло. Я поняла, почему молодой человек так подробно расспрашивал о дороге. В это время кто-то другой вытянул сумку. Смотрю в темноту. Боль, обида, горечь, стыд. Как можно — так? Резь в глазах. В груди камень — не вздохнуть. Ладно. Документы и деньги обратимы. В обмен на нервы и время. А вот адресная книга — там полжизни. Этого не вернуть. Я уезжаю, не дождавшись дочери. Боже Праведный, почему? Для чего я здесь оказалась? По-настоящему, на самом деле, для — для того, чтобы обокрали.
На следующий день позвонил какой-то человек и сказал, что нашел мою сумку на Кутузовском проспекте. Кроме денег из сумки ничего не пропало. Документы, визитки, записки, книга адресов — все на месте. Все цело. Там еще были две книги. Несколько месяцев я вожу их с собой: «Избранные творения Святых Отцов. Антоний Великий». И вторая; «Житие и чудеса святой праведной блаженной Матроны московской».
Думаю о случившемся. Выглядит как вихрь. Спонтанность. Но в глубине — тайная пружинка. События сцеплены, сделаны. Организованы. Неосознанный импульс, руки, вращающие руль, восогласованная схема. За этим — целенаправленная работа. Замысел. И все для того, чтобы стащили мою сумку? Лишь? И только? Не верю. Разворачивается какая-то дальняя игра. Что стоит за этим? Какова цель? Не знаю. Пока не знаю».

Запаздывание смысла
Микроскопические выпячивания папиллярного узора возле линии здоровья — Меркурия выглядят на отпечатке как темные точки. Они выражают состояния программы психофизического развития, при которых происходят кражи имущества и материальный ущерб. Если точки и оказывают влияния на  линию (не сдвигают, не разрушают, не прекращают) — как в нашем примере — то кражи несущественны (рис. 1—2).
  Владимир ФИНОГЕЕВ

Чужие папиросы

Чужие папиросы

Владимир Финогеев

7 Дней

«Я быстро шел по улице. Кто-то дергает за рукав, останавливаюсь, оборачиваюсь. Петька. «Ты куда это мчишься?» — «По делам». «Ты, говорят, женишься?» — спрашивает Петька. Глаза — узкие щелочки. «Женюсь». — «На ком?» — «На Любке Сдобиной». «Знаю такую», — сказал Петька. Сверху потемнело. Я поднял голову. Облако наехало на солнце. Дождя не будет, подумал я. «Ладно, я побегу, закурить есть?» — «Нет, — сказал Петька, — сам ищу». На перекресток выехал грузовичок. «Смотри, это «АМО», — сказал Петька, — я в водители пойду. На таком буду ездить». «А чего это у него за рычаг на крыле?» — «Темнота, это ж переключатель скоростей, он снаружи». Я кивнул: «Ага, ладно, я побежал. Зайдешь вечером?» «Зайду», — сказал Петька. Я пробежал две улицы, пошел дождик. Такой мелкий, что казалось, сыплет со всех сторон. Показался черный дощатый барак. Дверь, коричневая от гнили, висела на одной петле, не закрывалась. В коридоре дурно пахло. Зажав нос, вбежал на второй этаж. Узкое окно отбрасывало четыре луча. Справа — клеенчатая дверь. Из-под клеенки торчат куски серой ваты. Стучу. Глухой звук удаляется внутрь. Проходит минут пять. Раздаются звуки отодвигаемого засова. Голос: «Кто?» Отвечаю громко: «Я. Михаил». Дверь распахивается. Пахнуло теплом, щами, валенками и кошкой. На пороге — полная женщина в зеленой кофте и бордовой с цветами юбке. Щеки красные, глаза подозрительно блестят. «Здравствуй, крестная». Прохожу. Маленькая комната, стол. Над столом — низкий с бахромой оранжевый абажур. На столе — тарелка с надкусанным ломтем черного хлеба. Комод. На комоде — рюмка. В рюмке — наполовину отпитая красная жидкость. «Чаю будешь?» — спрашивает крестная, усаживаясь за стол. «Некогда. Мать сказала, у тебя портниха знакомая есть. Костюм пошить. Женюсь я». — «На Любке Сдобиной, что ль?» — «Ты ее знаешь?» — «Как не знать, мы с ее матерью знавались». Рука ее потянулась к рюмке, но остановилась. Крестная заерзала: «Время непростое было: революция, Гражданская, голод. Кто как мог, так и выживал. Я на стройку пошла». Она взглянула на рюмку. «А у нее четверо — все без отцов. Смекай». — «Чего смекать?» — «Чего-чего, мы с матерью твоей сестры двоюродные. Не чужой ты мне, да и крестник к тому ж». — «Говори прямо, чего темнишь». — «Темнишь, темнишь. Сам думай, яблоко от яблони далеко ли падет?» — «Брось ты, крестная, эти пережитки капитализма. Любка не такая. Я с ней три месяца гуляю». — «Гулять одно, жениться — другое». — «Да будет тебе». — «Будет не будет, а ухо востро держи». — «Вот и мать мне то же поет. Сговорились вы, что ли?» — «Молод ты, зелен, жизни не знаешь. А жизнь, она, — крестная замолчала, — жизнь всегда другая». — «Опять темнишь, какая другая?» — «В жизни все поперек выходит, понимаешь». Крестная махнула рукой, взяла с комода рюмку, выпила, отерла губы: «Наливочки хочешь?» Я мотнул головой. Она сказала: «Мне было двадцать. Планы были, а тут бац — революция. Так все не туда и пошло». Я возразил: «Уж тридцать девятый на исходе, мы, считай, социализм построили, а ты — не туда». Крестная засуетилась: «Ну да, да, дай Бог, как говорится. А после свадьбы-то чего, ты, мать сказывала, в Сибирь собираешься?» — «Надо советскую Сибирь поднимать». — «В Сибирь — это правильно, — закивала крестная. — А портниха в соседнем бараке живет. На втором этаже, только дверь прямо, как на площадку взойдешь. Валя зовут ее, скажешь, от меня». Я вышел. На сердце было тяжело. «Черт! Наговорят всего!» От портнихи забежал к Любе. Я было прижал ее к себе, она отстранилась: «Некогда мне». — «Чегой-то вдруг?» — «На работу бегу, в ночь». — Подожди, тебе ж завтра с утра?» — «Нинка просила заменить. Потом

Чужие папиросы По словам В. Финогеева_1Чужие папиросы По словам В. Финогеева_2

меня заменит». Я кивнул: «Понятно». Люба работала в больнице, такое бывало. Она собиралась. На столе была куча всего. Чашки, заварной чайник, тут же лежали платья, выкройки, лоскуты материала, карандаши, куски мела. Раскрытый ридикюль, пудреница, помада. Под куском белой ткани я заметил край папиросной пачки. «О, папиросы, откуда? Ты чего, закурила?» Люба не ответила, она доставала из шкафа одежду. Наконец отозвалась: «Тебе купила». — «Мне? Спасибо. — Я взял пачку. — А чего открыта?» Не сразу донесся ее голос из-за дверцы: «Так сосед увидал, выпросил несколько штук». Она выглянула из-за дверцы: «Ничего?» Она была очень хороша, и я простил ее: «Ничего». Я вытащил папироску, взял коробок спичек, который лежал подле. На обратной стороне коробка было что-то нацарапано. Чиркнул спичкой. «Не здесь! — шутливо закричала Люба. — Давай в коридор». Я погасил спичку, не стал прикуривать, спички и папиросы сунул в карман, бросил Любе: «Я тебя провожу». — «Не надо, я сама, иди по своим делам, завтра увидимся». — «Хорошо». Я чмокнул ее в щеку, потому что губы она отвернула, и пошел домой. Часа через два зашел Петька. «Можно тебя на пару минут?» Мы вышли. «Дружище, тут такое дело. К Любке бывший хахаль вернулся. И сейчас она с ним на Березовой». Что-то мелькнуло в памяти. Я достал коробок спичек. На

обороте была надпись: «Березов. 2». «Дом два?» — спросил я. Петька кивнул. Я бросился на улицу. Петька за мной. Было уже темно. Окно было на первом этаже. Сквозь щелку я увидел Любку, целующуюся с другим. Я вскипел и дернулся было к двери. Петька удержал: «Не советую, она сама пришла. Он ее не силой забрал, чуешь разницу? За что драться? За кого? Разве это жена? Радуйся, что узнал вовремя. А парень в милиции работает. Пришьет нападение на органы власти — и прощай, воля. Это тебе надо?» Я горевал с неделю. Потом вместо Сибири записался на курсы красных командиров. Потом встретил девушку, с которой прожил всю жизнь. А Любка не вышла замуж за того парня».

Линия влияния не доходит до линии судьбы (рис. 4, л. влияния — желтый, л. судьбы — синий). При таком признаке обладателю невозможно соединиться и начать жить с партнером. К линии влияния подходит другая линия (рис. 4, зеленый). Это увлечение партнера. Поперечная линия (рис. 4, красный) выражает обстоятельства, которые не позволяют партнеру выйти замуж за свое увлечение.

 

 

 

Испарение света

 

Испарение света

Владимир ФИНОГЕЕВ

7 Дней

«У ребенка потек носик. Ребенку было полтора года. Мне тридцать один. Первый ребенок — страшно, как бы чего. Говорю мужу: «Надо бы ребенка отвезти в поликлинику, врачу показать». — «Надо — поехали. Вот мотоцикл выведу». Ушел. Муж старше меня на пятнадцать лет, я родилась в пятьдесят третьем, он — в тридцать восьмом. Это второй муж. Вышла за первого в девятнадцать. Два года пожили — не пошло, развелись. Потом девять лет никого не было. Два года назад встретила этого, вышла. Муж мотоцикл вывел, зовет: «Давайте». Был май, число пятнадцатое, год восемьдесят четвертый. Мотоцикл с коляской, но вместо коляски платформа, сидеть нельзя. Я вынесла ребенка. Ребенок куксится. Сажусь на заднее сиденье, ребенка устраиваю между собой и мужем. Муж крепыш, спина широкая, не шелохнется. Поехали в больницу. Врач осмотрел, сказал: «Ничего страшного, мамаша. Купите в аптеке капли, прокапайте, пройдет». Выходим, муж начал сердиться, торопит: «Шустро давайте, на работу мне». — «Дак рано тебе на работу-то. Еще два часа только. Успеешь. Надо вон ребенку капли купить. Сперва в аптеку заедем». Муж ворчал: «Шевелитесь давайте». Едем. Справа показывается магазин. Дорога в этом месте расширяется, поворачивает вправо. Гляжу, едут синие «Жигули». За рулем — старик, я его хорошо вижу. Он схватился за руль обеими руками. Лет шестьдесят ему. Машину его стало бросать из стороны в сторону. Я — мужу: «Машина-то как сильно едет!» В следующий миг — я на земле. Лежу на спине, небо надо мной. Где-то далеко плачет ребенок. Я думаю, чего это я лежу? Надо вставать. Хочу встать. Кругом люди стоят. Я говорю: «Сейчас встану». Какая-то баба говорит: «Как ты встанешь, у тебя ноги-то нет?» Я пытаюсь встать — не могу. Сажусь. Гляжу на левую ногу. Нога выше колена лежит отдельно, на тонком кусочке висит. Две кости торчат. Кости толстые, белые, нога серая. Ничего я не чувствую. У меня шок. Абсолютно никакой боли. Муж мой уехал вперед, даже не заметил, что меня нет сзади. Остановился у магазина, сидит. Народ кричит ему: «Баба твоя на дороге валяется!» Он слез с мотоцикла, пошел назад. Увидел ногу, закричал страшно. Тот старик, что в «Жигулях», левым фонарем мне ногу оттяпал, поехал дальше, не остановился. Люди его остановили. «Стой, ты чего наделал, убил женщину-то!» Он вылез, пошел к нам. Из моей ноги кровь хлещет. Муж снял ремень с пояса, ногу перетянул в паху. Я — мужу: «Ребенок-от где?» Муж руками разводит — забыл про ребенка. А ребенок улетел далеко. Сломал пятку. Его подобрали, оттащили в магазин. Там его муж и нашел. Говорят старику — водителю «Жигулей»: «Вези женщину в больницу, истечет кровью. Помрет». Четыре мужика меня в машину к нему перенесли. Едем, муж ногу держит. Его трясучка бьет. Колотит всего. Привезли. Врачи говорят, с такой травмой ногу отрезать надо. Я говорю: «Не дам резать, пришивайте». Боли нет. Я спокойна. Врач говорит: «Если не отрежем, умрете. С такой травмой». Я говорю: «Не дам отрезать. Лучше смерть». Они совещаются, звонят в район. Ничего не делают. Я слышала, врач говорил: «У нее шок, если через час из шока не выйдет, умрет». Я смотрю на часы, говорю: «Делайте что-нибудь, час-от уже проходит». Врач говорит: «У вас колена нет и стопа всмятку». Стали делать операцию, три врача их было в поселке: Макеев, Фомичев, Лопарев. Четыре часа собирали ногу. Первая боль пришла, когда я проснулась после наркоза. Врач сказал: «Ногу сохранили, но сгибаться не будет. Вместо колена два металлических штыря. При таких переломах ногу отнимают. Вам собрали». Потом переправили в город, забрали гипсом по живот, полгода в гипсе.Испарение света По словам Финогеева Неделя — перерыв, и еще гипс на полгода. Ребенок забыл меня, я к нему, а он «тетя да тетя». Мне горько. Муж привез домой на свой день рождения, 5 февраля. Я на костылях, а он ходит на своих ногах, мне обидно. Я говорю мужу: «Вот поправлюсь, я вас обоих посажу, и деда того, и тебя». Муж говорит: «А я не виноват. Я отвернул». — «Хорошо отвернул, ноги-то у меня нет». Муж достал самогон, сильно напился. Дом не топлен, в доме холодно. Говорю: «Протопи, замерзаем». Он говорит: «Холодно — пальто наденьте». Я позвонила брату. Он приехал, говорит: «Что ж ты, Вася, так напился, у тебя жена и ребенок». Забрал нас к себе. Муж вслед сказал: «Что б тебе последнюю ногу оторвало». Я повернулась: «Значит, вот чего ты мне желаешь. А тебе желаю, чтоб ты не проснулся завтра». На том расстались. Уехали. Утром брат входит, говорит: «Муж твой удавился». Я не поверила: «Как же, задавится он». Он говорит: «Правда повесился. Милиции полно в вашем доме». После похорон сестры мужа продали наш дом. Я не знала ничего. Приходит мужик, говорит: «Я этот дом купил, прошу освободить помещение». Я сняла девятиметровку. Там жили с сыном. Через четыре года встретилась с одноклассником. Он меня еще в школе любил. Он взял меня в жены. От него я еще сына родила. Прожили с ним двадцать лет. Он умер от рака почки. Поздно обнаружили, все спина болела, ставили хондроз. А это почка. Удалили почку. Из больницы пришел, ступил на порог и закричал криком: «Током ногу бьет!» А это метастазы пошли. Боли начались, на стенку лез. Полтора года мучился, помер. Брат мой родной, который меня от мужа увез, когда ему исполнилось сорок пять, поехал на мотоцикле ночью, перевернулся и погиб. Я была на месте аварии, мотоцикл перевернут, но на боку сильная вмятина. Кто-то сбил его, а кто — неизвестно. За три года до этого с ним такая история приключилась. У них в доме сосед, внизу. На Новый год было. Сосед напился, начал жену бить. Жена бежит наверх, к брату, кричит: «Спасите, убивают!» Брат ее впустил. Она за дверь спряталась. Бежит сосед. Ворвался, в руках ружье. Брат говорит: «Ты чего, с ума сошел?!» Тот в него тут же и выстрелил. Снес ему нижнюю челюсть. Брат повалился на пол. Сосед жену нашел и застрелил ее тут же насмерть. Побежал за дочерью, все кричал: «Убью!..» Не нашел дочь, убежала она, спряталась. Тогда сосед сам себя застрелил в своей квартире. В нашем поселке химзавод был. Его закрыли, работать больше негде. Больницу, где мне ногу ремонтировали, закрыли. Школа доживает — один класс остался. Народ разъезжается. Мне ехать некуда».

У нашей героини серьезные нарушения безопасности, так как есть все группы нарушений: А, В, С. На правой руке нашей героини наблюдаются разрушения папиллярного узора в форме изъязвления в полях 3, 4 — на рис. 4 они обведены красной линией. Это нарушения группы А. Линия головы на правой руке имеет разрыв (рис. 4, линия головы — зеленый). Линия сердца расщеплена, и нижняя ветвь соединена с линией головы (рис. 4, желтый). Это нарушения группы В. Полукруглая поперечная пересекает линию жизни и головы, означает хирургическую операцию (рис. 4, оранжевый) — это нарушения группы С. На левой руке на линии сердца треугольно-крестовидная фигура — традиция трактует знак как телесное повреждение с большой потерей крови. (рис. 7, синий, линия сердца — коричневый). Это нарушение группы С. Линия влияния в поле 1 заканчивается короткой поперечной и уголком — самоубийство второго мужа (смерть через повешение) (рис. 7, оранжевый, линия жизни — зеленый). Вторая линия влияния имеет разрыв, пересечения и выходит за линию жизни — это смерть второго мужа. Квадратное (также бывают круговые) образование на линии с темным пятном внутри — рак почки (рис. 7, линии влияния — желтый, квадратное образование — красный).

Дополнительная информация