Ложка солнца

Ложка солнца


Ложка солнцаИ больше снять с себя нечего. Только кожу. Пекло. 1977 год. Египет. Каменистая пустыня. Стоим геологоразведочной партией близ Суккари, недалеко от Мерса-Алама. Суккари — холм высотой метров восемьсот. Составлен из кусков белого кварца, иные напоминают человеческие головы, иные — сахарные. В переводе Суккари — сахарная голова. Все учтено. Километрах в ста к северу — Хургада. Рыбацкий поселок из ста мазанок цвета грязного песка. Мрачное место.
В лагере 60 палаток, группа советских геологов, местный персонал, рабочие, египетские лопаты и русские буровые установки. Ищем золото.
Я — посредник между головами. Переводчик. Когда сказали, в пустыне будем жить в палатках, вспомнил студенческие походы и напрягся. Преждевременно. Палатка представляла собой шатер с восемнадцатью гранями, площадью в двадцать квадратных метров. Грани можно расшнуровывать — ловить ветер. Имелись: кровать, шкаф, стол. Вполне комфортно. Если бы палатка не стояла в сауне.
Снаружи кто-то настойчиво выкрикивает мое имя. Сажусь на кровати. Вытираю торс полотенцем. Набрасываю рубаху, беру белую в разводах матерчатую шляпу. Выхожу. Погружаюсь в шипящий солнечный соус. Рабочий — почти мальчик. Большие маслянистые глаза, чуть навыкате, испуганы. Он быстро бормочет, вскидывает руку назад. Следую туда взглядом. Метрах в ста группа суетящихся людей. Слышу отдаленный шум, крики. Теку студнем к месту. По совместительству я — медбрат. У меня специальный сундучок с лекарствами, бинтами, жгутами, мелким хирургическим инвентарем. Отдельно и красиво упакованы противозмеиные сыворотки. Английская предусмотрительность. Но есть и родной элемент — нет шприцев. Вяло надеюсь, что это не укус: тревога, размягченная температурой, сильно запаздывает. Подхожу. Рабочий свалился в старую выработку и повредил ногу. Осматриваю. Пара рваных ран, опухоль. Предполагаю перелом. Накладываю шину. Говорю Ахмаду, начальнику партии: «Надо его в город отправить, в больницу. Иначе ногу потеряет. А может, и все остальное».
На второй день после обеда вспоминаю о больном. Выясняю: никто его никуда не отправил. Иду к Ахмаду. «Чего ты беспокоишься, это ж рагель — работяга. Умрет, — он закатывает глаза и воздевает руки к небу — на то Божья воля, Бог дал, Бог взял». Я ему начал про идеалы социализма, про роль рабочего класса, гуманизм. Не доходит. Наконец говорю: «Вот, Ахмад, Бог тебе доверил его овец пасти. А ты о его добре не радеешь, не заботишься, не бережешь. А как он с тебя спросит?» Ахмад тяжело вздыхает: «Ладно». Отдает распоряжения. Я контролирую. Бедолагу увозят. Никакого удовлетворения от чувства выполненного долга: жара.
Через месяц назначили переводчиком главного геолога и перевели в Каир. Въехал в трехкомнатную квартиру в районе Замалека. Снял ее с одним парнем — Ста-сом, переводчиком с арабского.
Прошло месяца три. Газеты оповестили о выходе нового фильма — «Землетрясение». Фильм с квадроэффе-ктами. «Ну что, рванем? — предлагает Стаc. — Премьера в кинотеатре «Каир». Там классную звуковую систему установили. Какое-то офигенное долби. Давай продолбаем это дело». — «Согласен».
Ловим такси. Стаc приказывает шоферу: «Давай в «Каир», кинотеатр». Однако вместо того, чтобы произнести Каир по-английски: Кайро, Стае сказал по арабски: Аль-Кахера, что так же означает Каир. Оговорился. По привычке. Арабский у него как родной.
Едем. Через полчаса останавливаемся. Стае осмотрелся и говорит: «Это не «Кайро». Потом шоферу: «Ты куда нас привез, водило?» Тот: «Куда заказывали, в Аль-Кахеру». — «Кинотеатр?» — «Йес, сэр». Стаc выгнул брови: «Ты смотри, у них, оказывается, два кинотеатра «Каир». Но один — «Кайро», а другой — «Аль-Кахера», и в этой Аль-Кахере никакое «Землетрясение» не идет. Ну не черт ли это возьми? Что будем делать? Назад ехать — на час опоздаем. Жара. Проклятая жара, ничего не соображаешь. Надо же было так лажануться!» Я говорю: «Да ладно, посмотрим что есть». Стаc вздохнул. «Наверняка дрянь какую-нибудь подсунут». Оказался прав. «Пропал вечер», — сокрушался он, когда возвращались обратно.
На следующий день стало известно, что в кинотеатре «Кайро», на том самом сеансе, куда мы первоначально хотели попасть, террористы взорвали бомбу. Десятки погибших. Две сотни раненых. Стае был в онемении и минуты две смотрел на меня без выдоха. «Нет, ты понял? Ничего себе! Уф, вот это да! Правильно они тут говорят: бери то, что дают, и не квакай».
Я не почувствовал немедленной радости. Я знал, она будет позже: жара. Проклятая жара».
Смещенный разрыв вертикальной линии (рис. 3—4, красный, синий) репрезентирует переезд. Если, однако, линии соединены (рис. 4, зеленый), речь идет о длительной поездке, обусловленной предыдущей деятельностью или учебой. Предохранение от опасности дано выраженной вертикалью (рис. 4, синий) и знаком квадрата на этой линии (рис. 4, оранжевый).
Владимир ФИНОГЕЕВ

 

Деревянные волны

Деревянные волны.

«Это был удар. Необычный — сквозь сон, я будто проснулась, но я не помнила, чтобы я спала. Десять минут назад было ясное, понятное лето. На глаза попался широкий, с неровными краями, в бурых пятнышках лист яблони. Я знала: он не пах ничем, а сейчас от одного взгляда — запах зелени, от которого кисло во рту, как от щавеля. Я глядела на темный, плотный, остроконечный лист вишни — и между языком и зубами вкус вишни. Пчела села на светлый нежный листик шиповника. Челюсти — щипчики, она прорезала ими в листе округлую линию. Я вздрогнула — протрещала низколетящая сорока. Ветерок холодил щеку. Я для виду переступала ногами, чтобы никто не увидел, что я не касаюсь земли. Земля плыла сама собою: стоило мне пожелать — и возникали нужные направления. Я хотела домой, и земля повернулась нужной стороной: вытоптанная светлая тропинка заструилась, раскручиваясь из скрытого мотка. Из-за зеленых ветвей появился дом, выкрашенный синим. Дверной проем темен, как колодец, я скользнула вбок — на винтовую лестницу. Ступеньки прыгали под ноги. Везли вверх. Вырез в полу, который снизу был потолком, поравнялся с глазами. Моя комната — новая страна. Я легла на пол. В голове пустота, летают отдельные кусочки света, но это не свет — это звуки, которые созданы для глаз. Но нужны не глазам. Голова, как и комната, — новое, не мое пространство, не имеющее границ, как степь в сумерках. Потолок комнаты был сделан из нешироких струганных досок, про которые дедушка говорил, что это вагонка. Доски были янтарные. По ним тут и там бежали круговые выпуклые волны. Они обнимали друг друга все крепче и крепче, так что, в конце концов, сжимались в коричневые по краям и немного светлые в центре крупные родинки. Родинки хотели иметь другое имя, но не умели себя выразить — их называли сучками. Мне было их жалко, что они немые. Мне казалось, что желтое сухое тело вагонки стесняется этих родинок, не любит их. Я ощущала с ними сродство, что я теперь такая же родинка на белом свете. Я заплакала. Но боль не проходила. Дальнею мыслью — которая вовсе не мысль — я знала: если боль пройдет, я умру, я не смогу жить без нее, потому что это не мое, а это то, что спрятано за стеной воздуха, который на самом деле есть близорукое небо, за деревьями, травой и без чего они не могут существовать. Это была их тайна, но теперь она открылась и мне. Вблизи — это боль, а вдали — счастье, необходимое, как кровь. Но сердце мое еще было вблизи, и ему было больно. Звуки — кусочки света, которые бились в памяти и которые слышал глаз, лечили сердце. Они как волны складывались в одно слово: ВЛАДИМИР.
И когда непослушными солеными губами я шептала это имя, я летела в самую прекрасную даль и мука становилась наслаждением, но я не знала этого слова. Чувство было плотное и имело продолговатое тельце, и такое шоколадное. Слова не могли его зацепить, слова из другого места исходят. Вот что случилось десять минут назад. Я шла по дачной аллее между рядами вишен, черной рябины, лимонника, малины и яблонь. Приближался перекресток. Из-за угла вышел мальчик, мы посмотрели друг на друга и разошлись, потом я встала, будто натолкнулась на что, будто меня ударило, оглянулась, и он оглянулся тоже, и мир рухнул. Мир, который был до этого момента, перестал быть. Соткался, возник взрывом точно такой же с виду, но совершенно другой, абсолютно неизвестный, с бесконечными глубинами. На одном краю мира билась боль, на другом — блаженство. Мальчик ушел, а я повернула домой, чтобы спрятаться в память. Я была в пятом классе, я не сразу поняла, что влюбилась.
Любила на расстоянии. По непонятной и невыразимой причине я не могла приблизиться, словно он был солнце, а я — планета. Мы росли, он обгонял, мы дружили, но я никогда, ни разу не сказала ему, что люблю. Он окончил школу, пошел в мединститут. Я тоже поступила в мед, но на другой факультет и в другое время. Однажды волны в теле сжались в коричневую точку — пришла боль. Похожа на аппендицит, только слева. Держалась два-три дня, потом отпустила, я забыла о ней. Через год повтор. Боль нарастала. Я обследовалась. Сперва поставили инфаркт селезенки. Позднее — кисту. Надо оперировать. Я сомневалась, я не была готова. Я не понимала, почему у других нет, а у меня есть. Я хотела выйти из болезни, как , выходят из плохого места, или снять ее с себя, как снимают одежду. Ни выйти, ни переодеться не удавалось. Так продолжалось пять лет. Владимир окончил институт и работал хирургом. На пятый год, в феврале, возник сильнейший болевой синдром в левом боку. Прошло три дня: боль не отпустила, как обычно, — я отправилась в больницу. Вердикт был жестким - немедленная операция. Я осознавала: срок пришел. Доминанта созрела в голове. Но я не хотела оперироваться там, где предложили. Я позвонила Владимиру, чтобы это сделал он. Он согласился. Врачи в его больнице волновались, они сами еще ни разу не делали спленоктомию (удаление органа). Это была вторая операция такого рода за всю историю больницы. Операция длилась три с половиной часа. Селезенка была в спайках и весила два килограмма против четырехсот граммов в норме. Я выписалась и ощутила, что теперь могу любить своего мужа более полно и свободно, будто селезенка мешала мне. К моменту операции я была замужем полтора года. Иногда Владимир мне снится, я вижу его тем маленьким мальчиком в оранжевой футболке, которого я встретила в дачном поселке. Боль и наслаждение сорвались с якоря, ринулись навстречу и израсходовались в грустное умиротворение. Прошло много времени, а все происшедшее по-прежнему видится мне загадочным».

Деревянные волны Влидимир Финогеев

На правой руке линия Влияния входит в линию Здоровья нашей героини (рис. 4, л. Влияния — желтый, л. Здоровья — красный).
Точка соединения по времени соответствует одиннадцати годам.
Обратим внимание: линия входит под прямым углом.
Одна из трактовок комбинации — болезнь разрушает любовь или является препятствием в любви.
Более пологий угол соединения л. Влияния и л. Здоровья имеет противоположную интерпретацию: любовь порождается болезнью, например, врач влюбляется в свою пациентку.
Знак отнесен в разряд неблагоприятных признаков.
Общий смысл знака: в такой любви (т.е. выраженной данным знаком) много мучительного и болезненного, даже если никто из партнеров особенно не болен, а муж или жена обладателя знака не обязательно врачи.

 

Железная мелочь

 

Железная мелочь.

Во сне приснился странный металлический фрагмент. Он был очень твердый и с ребром. Почему твердый — не знаю. Фрагмент был частью чего-то большего. Даже огромного. Так что дух захватывало. Я некоторое время сидел на кровати, гадая, что это может быть. В голову ничего не приходило. Почему я об этом думаю? Обычно я и снов-то не видел. Если и видел, то они не вызывали такого интереса, как этот металлический кусок чего-то. Я почему-то желал разгадать, что это за форма и к чему она приделана?
Я ехал на работу в метро. На метро езжу нечасто. Теперь пришлось — вчера машину сдал в ремонт. Меняли рычаги, шаровые, почему-то не успели, сказали, завтра будет готово. Завтра — это сегодня. После работы поеду. В данный момент стою в вагоне. Держусь за поручень, качаюсь из стороны в сторону. В детстве метро нравилось, а потом не очень. Теснота. Но сегодня мне почему-то хорошо. Как в детстве. Люди кругом какие-то интересные. Я к ним присматриваюсь и не могу вычислить, чего же в них интересного. Люди как люди. Хмурые, неулыбчивые. Метро им не нравится, а может, не только метро. Но все-таки что-то особенное разлилось вокруг. Вскоре улавливаю, что дело не в людях. Во мне, внутри меня происходит что-то новое, необычное. И это связано с металлическим фрагментом из сна. Словно я что-то открыл. Нет, не открыл, но открою.
Выбегаю наверх, и надо мне перейти улицу через трамвайные пути. Подходит трамвай. Я на него смотрю и столбенею. Если бы кто сказал мне, что я в один момент на улице вроюсь в землю и замру, не поверил — но вот. Взгляд от корпуса трамвая метнулся вниз на колеса и — бац. Именно — бац. Я столбенею. В ту самую секунду давешний сон развернулся передо мною. Металлический фрагмент встал на место. А куда он встал
— было колесо. Трамвайное колесо. А это ребро, которое я видел, — выступающая часть обода колеса, которое ложится в канавку в рельсах. Мне приснилось огромное трамвайное колесо. И мне стало ясно почему огромное. Потому что я смотрел на это колесо с очень близкого расстояния. Ребро колеса было у моего подбородка, у шеи. Голова лежала по одну сторону рельса, а тело по другую. А на шею наезжало колесо. Оно подкатилось к шее, и глаз уперся в это выступающее ребро и обозревал его снизу вверх, и не мог охватить всего колеса и видел только фрагмент. Проснувшись, я и удержал этот фрагмент железа. Сон разворачивался от конца к началу. Будто была зима. Мать несла меня на руках. Я был, завернут в одеяло. Она бежала на трамвай, упала, я вылетел из рук, заскользил под трамвай. Это было так живо: я будто на мгновенье опять заснул. Тело сковало сном, я видел, как колесо накатывает на шею, я остолбенел, задрожал и покрылся испариной.
Я доплелся до скамейки на остановке и сидел минут пять. И тут электрический разряд прошел сквозь мозг, я понял то, что я видел во сне, сном не было.
После работы я забрал машину и поехал к матери за город. Мать обрадовалась, засуетилась, собирая на стол. «Ма, а скажи, ты роняла меня под трамвай»? Она выпрямилась, в ее глазах было удивление и страх: «Кто тебе сказал?» — «Никто, я вспомнил». -~ «Ты не можешь этого помнить». — «Почему?» — «Тебе было месяца три от роду». — «Расскажи». — «Не хочу». — «С чего это?»
— «Всю жизнь молчала. Отец и тот не знает». — «А чего скрывать?» — «Ты не понимаешь, мне подумать страшно об этом!» — «И все-таки, как это произошло?» Мать начала неохотно: «Зимой это было. Темно. Заторопилась на трамвай, на ледышку или на что наступила, рухнула, а ты и вывернись из рук — и прямо под трамвай. Он к остановке подходил, слава Богу, тормозил уже. Тут все закричали: «Ребенок под колесами!» Трамвай встал резко. Тебя вытащили. Что бы могло быть — подумать страшно. Лучше не думать, ни одной мыслью не касаться». Я сказал что-то ободряющее. С одной стороны, было облегчение: ну вот — узнал. Теперь все понятно. С другой -я был разочарован. Ждал, надеялся узнать что-то важное. Но важного не было.
Через неделю я возвращался из загорода. Вечерело. Шел со скоростью сто десять. Серая лента асфальта въезжала под автомобиль и будто исчезала под ним, будто не имела продолжения сзади, уходила в никуда. Вдруг справа, спереди, снизу почувствовалась вибрация. Периодический шум. Я подумал, что наехал на обочину. Взял влево, сбросил газ - шум усилился. Проколол
шины, осмотрел колесо. Все в порядке. Заглянул под днище, тяги и рычаги на месте. Поехал дальше, напрягаясь, ловя посторонние звуки. Они были. В чем дело? Только что из ремонта, и вот. Я обратил внимание, что если ускоряться, шум пропадает, но если сбросить газ, постукивание тут же проявляется. Но все время ускоряться нельзя. Еду, оно стучит, и я не знаю, что делать. Кругом лес. Авось ничего. Авось доеду. Скоро город. Ничего дотяну, Стук усиливается. Еду как по перекладинам. Вылезла цепочка мыслей: По перекладинам, как по шпалам. На шпалах —рельсы. По рельсам ходят трамваи. Колеса наезжают. Я решительно останавливаюсь. Подхожу к правому колесу, снимаю колпак. Болты, крепящие колесо, отвернуты. Заворачиваю болты, выезжаю на дорогу. Никакого стука. Отгоняю от себя мысли. Что могло бы быть? Что бывает, когда на скорости сто машина теряет колесо? Стараюсь думать о важном. Не могу решить, не знаю, произошло оно или не произошло».

Железная мелочь По словам Финогеева

По одному из традиционных взглядов поперечная линия в основании ладони обозначает рождение обладателя в материальный мир.
От этой линии начинается судьба человека.
На правой руке: над поперечной линией (рис. 3—4, зеленый) располагается заметная крестовидная фигура (красный).
Это один из знаков, выражающих нарушение системы самосохранения.
Снижение безопасности происходит вскоре после рождения.
Эта фигура находится на одной линии с другой крестообразной фигурой, образованной линией поездки и коротким пересечением (рис. 3—4, линия поездки—желтый, пересечение — красный, линия жизни — синий), что трактуется как опасность в поездке.
Возраст действия знака определяется по линии жизни в точке, из которой истекает линия поездки: в нашем примере — 37 лет.
 Поскольку два крестика расположены на одной линии (рис. 4, синий пунктир), есть «резонансность», воспоминание о первой опасности послужило предупреждением о более поздней.

Угадай мелодию

Угадай мелодию.

Как-то я познакомился с девушкой. Я живу в общежитии, и знакомства там происходят проще, незаметно, естественно, без усилий, которые нужны во внешнем мире. Она была хрупкая и нежная. Она играла на гитаре, и у нее был удивительный голос, когда она пела. Это не был «мой» голос, зацепивший какую-то струнку, голос для меня. Услышав его, я впервые понял, что такое настоящий дар.
Мы стали встречаться. Однажды, когда мы разговаривали, я вдруг заметил, что она смотрит куда-то поверх меня. Я продолжал говорить, а она продолжала смотреть. Это длилось несколько дольше, чтобы я мог приписать это обычной рассеянности.
Через некоторое время я уехал по делам в Харьков. В день, когда я должен был возвращаться в Москву, иду по улице и вижу на балконе второго этажа женщину. Глаза завязаны полотенцем. Она перекидывает ногу через перила балкона, и я остановился как вкопанный. Вдруг слышу голос: «Рита, не прыгай!» Под балконом стоит толстая бабка с двумя ко-
шелками в руках: «Рита, не прыгай!» Женщина на балконе убрала ногу назад. Постояла немного и опять перекинула. Старуха бесстрастно повторила: «Рита, не прыгай!» Женщина послушалась. Потом опять стала перелезать, и вновь голос остановил ее. Так продолжалось несколько минут, пока наконец балконная дверь не открылась и оттуда не вышел мужчина и не увел женщину внутрь. Возвращаюсь в Москву. Я живу на пятнадцатом этаже. Мое окно выходит на торец четырнадцатиэтажного дома. Дня через два рано утром я вижу, как к краю крыши подходит парень. На нем джинсы, и он голый по пояс. Я смотрю на него, а он идет к краю крыши и идет очень целеустремленно. Во мне начинают роиться подозрения. Парень не останавливаясь переваливается за край. У меня вскипает солнечное сплетение. Я кричу. Через секунду я осознаю, что он не упал. Он повис. И висит на вытянутых руках. Он держится за какую-то трубу. Потом он начинает подтягиваться. Раз, другой, третий. Я сбился со счета. Потом он легко вы-
толкнул тело вверх, перелез на крышу и ушел. Я тупо смотрел в окно.
Через неделю. Это была пятница. Два часа ночи. Я со своей девушкой у себя в комнате. Мы поздно вернулись из гостей. Я поставил чайник, нарезал овощей, пошел помыть руки. Вхожу в комнату. Окно открыто настежь. Это большое окно на пятнадцатом этаже. На подоконнике во весь рост стоит моя девушка. Я не мог вымолвить ни слова. Помню, в руках у меня было полотенце и я вытирал руки.
Не оборачиваясь и бесшумно она прыгает в черноту. Я ловлю ее за руку. Левой упираясь в стойку окна. Страшная сила тянет вниз. Меня начинает вытягивать за ней. В долю секунды понимаю — надо делать выбор. Либо я отпускаю ее — либо мы летим вместе. Не знаю, по чьей воле (у меня не было такой мысли), но я снимаю левую руку со стойки — это верная гибель — и хватаю ее за одежду. На миг я ощутил невесомость, затем движение за окно. Раздался треск. Ее платье зацепилось за нижнюю ручку окна. Падение прекратилось. В нечеловеческом усилии, упершись обеими руками в подоконник, я отталкиваюсь назад — и наши тела с грохотом падают на пол».

Угадай мелодию

К сожалению, нет текстовой возможности подробно описать совокупность признаков, «ответственных» за эту историю.
Мы рассмотрим только один.
Я уже писал ранее, что по нашей руке мы можем извлечь довольно много сведений о нашем супруге или любимом человеке, с которым поддерживаем близкие отношения.
В поле 1, иначе в зоне Венеры, рядом с линией жизни почти в одном с ней направлении бегут тонкие линии, которые и выражают (представляют) партнера.
Эти тонкие линии могут вытекать из линии жизни, но могут начинаться на некотором отдалении от нее. Это так называемый пробел.
О нем я еще буду рассказывать. Это интереснейший признак.
Но сейчас не об этом.
Сегодня нас будет интересовать линия 42, но и то только в той ее части, где она пересекает линию жизни и выходит за ее пределы внутрь ладони (рис. 1—2).
Пересечение и есть знак. А вот каков он на руке (рис. 3—4).
В нашем конкретном случае он представляет нарушения системы самосохранения подруги героя истории.
Нарушения таковы, что возникла опасная ситуация и близость к смерти.
Признак очень прост, а простые знаки (если не учитывать прочие показатели) всегда толкуются весьма широко.
Перечислю основные трактовки:
а) опасная ситуация, травматический инцидент, операция у супруга или партнера (имеются в виду близкие, а не деловые отношения);
б) болезнь супруга, партнера;
в) разрыв взаимоотношений;
г) отъезд партнера в другую страну или город.
В заключение хочу привлечь ваше внимание к феноменальности происшедшего.
Посмотрите, как будущее осторожно, поэтапно вводило основное событие.
Будущее готовило героя.
Ему все было рассказано заранее.
От завязки до благополучной концовки.
И какие аналогии можно провести: завязанные глаза, полотенце, прерванное падение.
Это не просто событие.
Это организованное событие.
Помогает ли это понять, в каком мире мы живем, что происходит и зачем?

 

Брутто

Брутто

Я работала в универсальном магазине на Ленинском. К нам приходил постоянный поку­патель такого спортивного вида. Ну, как борцы сумо, крупный был, огромный. У него была косичка чер­ная. Черные смоляные волосы гладко назад зачесаны и собраны в косичку.
Все предлагал меня проводить после работы. А чего меня провожать, если мне пеш­ком дойти десять минут.
К нам он приходил потому, что это был один из первых тогда коммерческих мага­зинчиков. Один предприниматель в универмаге арен­довал помещение.

 

У него теперь большая фирма, мага­зин и рынок. Тогда это был магазинчик в магазине. Кто челночил, привозили туда свои шмотки. Аппаратуру, шмотки и так далее. Я сидела на комиссии. На при­емке, как в комиссионном магазине. Было все. Кроме продуктов.

Все, что тогда было дефицитно: американ­ские и английские сигареты, вино, техника, магнито­фоны, импортная одежда. Всякая всячина, бижуте­рия, сервизы. Пуховики. Ну, что везли, тем и торго­вали. Однажды вечером этот покупатель приперся в магазин уже под закрытие, чего-то мы с ним разговори­лись: давай я тебя привезу, давай я тебя отвезу.

Видимо, хотел, чтобы я посмотрела на его машину. У него был «Фольксваген»-автомат, очень большой. Я говорю: раз у тебя есть машина, то давай съездим в одно место по одному делу.
Мы поехали в один центральный магазин, он допоздна работал, там у меня был маленький биз­нес. Я сделала все, что мне нужно было, потом он довез меня до дома. Помог мне сумку поднять до квартиры.
Я говорю: «Спасибо, до свидания».
И здесь он сыграл. Схватился за сердце: «Чего-то мне плохо. У меня сер­дечный приступ». Я внутренне посмеиваюсь, не верю, слишком цветущий у него вид для сердечного приступа.
Открываю дверь: «Проходи, садись. Я сейчас «Скорую» вызову».
Он встрепенулся: «Не надо «Скорую». Сейчас пройдет. Я немного отлежусь и пойду».

Брутто Финогеев практика хиромантия Я сидела, ждала, ждала, пока он оклемается. Потом говорю: «Ну ладно, я тебе постелю на кухне, а утром ты отправишься». Ночь прошла мирно. Я у себя. Он на кухне. Утром я собира­юсь на работу, спрашиваю: «Ну, ты как?»
«Нормально, — отвечает, — мне лучше, все прошло». И он ушел.
Через неделю захожу в подъезд, стоит он, ждет меня с какими-то шмотками. Выяснилось, это он ко мне пе­реехал, принял такое решение. Я ему понравилась, он теперь знал, где я живу.
Правда, он так осторожненько сказал: «Можно я у тебя поживу некоторое время, сей­час пришлось отдать квартиру, как найду новую, пере­еду».
«Хорошо, — говорю, — раз такое дело, конечно». Он мне тоже понравился. Внешне был безобразен, по­тому что фигуры никакой не было, но обаяния чертов­ски много. У него был черный пояс, какой-то дан в чем-то, не помню. Силы был невероятной.
Раз подошел к холодильнику, поесть что-нибудь. Взялся за ручку хо­лодильника, и ручка осталась у него в руке.
Попросила карниз подкрепить, у него карниз вырвался вместе с гвоздями. Очень мощный мужчина.

Он тогда уже за­нимался бизнесом, бурно развивался, быстро все росло. Это был первый мужчина, который открыл мне совер­шенно другую сторону жизни. Он подарил мне машину, купил бриллиантов, водил по ресторанам, дал мне води­теля для машины.

Меня возил, ребенка, был в хороших отношениях с моим сыном. Учил его драться, на конь­ках кататься. В хоккей играть. Он сильный, достаточно интересный человек, он красиво ухаживал, мог любого разговорить, душа компании.
Когда деньги были, вок­руг столько людей вилось. В общем, поначалу все было хорошо, и года полтора мы прожили замечательно, но потом все у него повалилось. Видимо, надо было де­литься с какими-то людьми, а он с кем-то делился, а с кем-то не делился. Началась охота. Было страшно. Охрана жила в доме. Круглосуточно. Ребенок ходил с охраной, я ходила с охраной.
Я думала, на хрен мне эти шубы, зачем мне нужны эти машины, эти брилли­анты! Я хочу спокойно спать и совершенно нормально ходить, как все люди. Я настолько устала от этой слож­ной и опасной жизни, мне хотелось, чтобы все это кон­чилось, чтобы я ничего не знала, чтобы никаких ох­ранников в доме не было, чтобы я наконец вздохнула без этого изнуряющего страха, этой тревоги бесконеч­ной.
Этих страшных ночей, когда каждый шорох будто выстрел. Сны какие-то сумасшедшие, с пустыми ко­ридорами, со звуком шагов за спиной, оглядываешься — длинный коридор, уходящий в темноту, и жуть за­хлестывает сердце.

И еще он ликвидировал все свои фотографии, где он один, с нами, с друзьями, он все-все ликвидировал. Он все сжег. Он снял в пансионате целое крыло. Ребенок там находился летом с охранни­ками, я туда приезжала, когда у меня было свободное время.
Он привез ящики с документами, фотографи­ями, я присутствовала при том, как он это уничтожал. Я никогда его ни о чем не спрашивала, это ему и нра­вилось.

Я чувствовала, что что-то должно произойти. Когда такие огромные деньги, рядом с этими огром­ными деньгами всегда ходят черные люди. Он сам чувс­твовал наверняка. Я боялась за жизнь ребенка, свою жизнь, за его жизнь. Ну, и чего боялась, то и случилось.

Вызвали его на какую-то встречу, стрелку, и убили. Я ничего не знала, куда он ушел, кто с ним встречался. В ту ночь он не пришел домой. У него с собой был мо­бильный телефон, огромный такой, как аккумулятор, тогда они только появлялись и стоили целое состояние.

Я всегда могла ему позвонить, его водитель поднимал трубку. Но в этот вечер никто не поднимал трубку, я думала, может, у них переговоры какие. Он не пришел и на следующий день. Через день мне позвонил наш общий приятель, сказал, что в газете была напечатана информация и фотография.

Тем, кто опознает, просьба позвонить по таким-то телефонам. Был найден труп с огнестрельным ранением возле ресторана некоего. Я знала этот ресторан, мы с ним туда ходили. Первой была мысль, что это он подстроил специально, чтобы исчезнуть. На какое-то время. Он не раз говорил, что ему нужно уехать, но как только будет возможность, когда мы все будем вне опасности, он объявится. Что, может быть, будут приходить какие-то люди и спраши­вать, я должна говорить, что ничего не знаю, куда он уехал, на сколько уехал.

Уехал в командировку, и все. Но он не успел уехать. Ребята ездили на опознание, я не поехала. Не могла. Это очень страшно. Но потом ис­чезли охранники, ничего не происходило, нас никто не трогал, и страх кончился».


На линии влияния, которая выходит за пределы ли­нии жизни (рис. 4, линия влияния — желтый, линия жизни — зеленый), что само по себе уже тревожный показатель: партнер уходит.
Он может просто уйти из жизни партнера, но может уйти сложно и фундамен­тально — умереть. Насильственная смерть в данном случае дана комбинацией прямоугольника и треуголь­ника (рис. 4, красный).

Владимир ФИНОГЕЕВ

 

 

 

Дополнительная информация