Брутто

Брутто

Я работала в универсальном магазине на Ленинском. К нам приходил постоянный поку­патель такого спортивного вида. Ну, как борцы сумо, крупный был, огромный. У него была косичка чер­ная. Черные смоляные волосы гладко назад зачесаны и собраны в косичку.
Все предлагал меня проводить после работы. А чего меня провожать, если мне пеш­ком дойти десять минут.
К нам он приходил потому, что это был один из первых тогда коммерческих мага­зинчиков. Один предприниматель в универмаге арен­довал помещение.

 

У него теперь большая фирма, мага­зин и рынок. Тогда это был магазинчик в магазине. Кто челночил, привозили туда свои шмотки. Аппаратуру, шмотки и так далее. Я сидела на комиссии. На при­емке, как в комиссионном магазине. Было все. Кроме продуктов.

Все, что тогда было дефицитно: американ­ские и английские сигареты, вино, техника, магнито­фоны, импортная одежда. Всякая всячина, бижуте­рия, сервизы. Пуховики. Ну, что везли, тем и торго­вали. Однажды вечером этот покупатель приперся в магазин уже под закрытие, чего-то мы с ним разговори­лись: давай я тебя привезу, давай я тебя отвезу.

Видимо, хотел, чтобы я посмотрела на его машину. У него был «Фольксваген»-автомат, очень большой. Я говорю: раз у тебя есть машина, то давай съездим в одно место по одному делу.
Мы поехали в один центральный магазин, он допоздна работал, там у меня был маленький биз­нес. Я сделала все, что мне нужно было, потом он довез меня до дома. Помог мне сумку поднять до квартиры.
Я говорю: «Спасибо, до свидания».
И здесь он сыграл. Схватился за сердце: «Чего-то мне плохо. У меня сер­дечный приступ». Я внутренне посмеиваюсь, не верю, слишком цветущий у него вид для сердечного приступа.
Открываю дверь: «Проходи, садись. Я сейчас «Скорую» вызову».
Он встрепенулся: «Не надо «Скорую». Сейчас пройдет. Я немного отлежусь и пойду».

Брутто Финогеев практика хиромантия Я сидела, ждала, ждала, пока он оклемается. Потом говорю: «Ну ладно, я тебе постелю на кухне, а утром ты отправишься». Ночь прошла мирно. Я у себя. Он на кухне. Утром я собира­юсь на работу, спрашиваю: «Ну, ты как?»
«Нормально, — отвечает, — мне лучше, все прошло». И он ушел.
Через неделю захожу в подъезд, стоит он, ждет меня с какими-то шмотками. Выяснилось, это он ко мне пе­реехал, принял такое решение. Я ему понравилась, он теперь знал, где я живу.
Правда, он так осторожненько сказал: «Можно я у тебя поживу некоторое время, сей­час пришлось отдать квартиру, как найду новую, пере­еду».
«Хорошо, — говорю, — раз такое дело, конечно». Он мне тоже понравился. Внешне был безобразен, по­тому что фигуры никакой не было, но обаяния чертов­ски много. У него был черный пояс, какой-то дан в чем-то, не помню. Силы был невероятной.
Раз подошел к холодильнику, поесть что-нибудь. Взялся за ручку хо­лодильника, и ручка осталась у него в руке.
Попросила карниз подкрепить, у него карниз вырвался вместе с гвоздями. Очень мощный мужчина.

Он тогда уже за­нимался бизнесом, бурно развивался, быстро все росло. Это был первый мужчина, который открыл мне совер­шенно другую сторону жизни. Он подарил мне машину, купил бриллиантов, водил по ресторанам, дал мне води­теля для машины.

Меня возил, ребенка, был в хороших отношениях с моим сыном. Учил его драться, на конь­ках кататься. В хоккей играть. Он сильный, достаточно интересный человек, он красиво ухаживал, мог любого разговорить, душа компании.
Когда деньги были, вок­руг столько людей вилось. В общем, поначалу все было хорошо, и года полтора мы прожили замечательно, но потом все у него повалилось. Видимо, надо было де­литься с какими-то людьми, а он с кем-то делился, а с кем-то не делился. Началась охота. Было страшно. Охрана жила в доме. Круглосуточно. Ребенок ходил с охраной, я ходила с охраной.
Я думала, на хрен мне эти шубы, зачем мне нужны эти машины, эти брилли­анты! Я хочу спокойно спать и совершенно нормально ходить, как все люди. Я настолько устала от этой слож­ной и опасной жизни, мне хотелось, чтобы все это кон­чилось, чтобы я ничего не знала, чтобы никаких ох­ранников в доме не было, чтобы я наконец вздохнула без этого изнуряющего страха, этой тревоги бесконеч­ной.
Этих страшных ночей, когда каждый шорох будто выстрел. Сны какие-то сумасшедшие, с пустыми ко­ридорами, со звуком шагов за спиной, оглядываешься — длинный коридор, уходящий в темноту, и жуть за­хлестывает сердце.

И еще он ликвидировал все свои фотографии, где он один, с нами, с друзьями, он все-все ликвидировал. Он все сжег. Он снял в пансионате целое крыло. Ребенок там находился летом с охранни­ками, я туда приезжала, когда у меня было свободное время.
Он привез ящики с документами, фотографи­ями, я присутствовала при том, как он это уничтожал. Я никогда его ни о чем не спрашивала, это ему и нра­вилось.

Я чувствовала, что что-то должно произойти. Когда такие огромные деньги, рядом с этими огром­ными деньгами всегда ходят черные люди. Он сам чувс­твовал наверняка. Я боялась за жизнь ребенка, свою жизнь, за его жизнь. Ну, и чего боялась, то и случилось.

Вызвали его на какую-то встречу, стрелку, и убили. Я ничего не знала, куда он ушел, кто с ним встречался. В ту ночь он не пришел домой. У него с собой был мо­бильный телефон, огромный такой, как аккумулятор, тогда они только появлялись и стоили целое состояние.

Я всегда могла ему позвонить, его водитель поднимал трубку. Но в этот вечер никто не поднимал трубку, я думала, может, у них переговоры какие. Он не пришел и на следующий день. Через день мне позвонил наш общий приятель, сказал, что в газете была напечатана информация и фотография.

Тем, кто опознает, просьба позвонить по таким-то телефонам. Был найден труп с огнестрельным ранением возле ресторана некоего. Я знала этот ресторан, мы с ним туда ходили. Первой была мысль, что это он подстроил специально, чтобы исчезнуть. На какое-то время. Он не раз говорил, что ему нужно уехать, но как только будет возможность, когда мы все будем вне опасности, он объявится. Что, может быть, будут приходить какие-то люди и спраши­вать, я должна говорить, что ничего не знаю, куда он уехал, на сколько уехал.

Уехал в командировку, и все. Но он не успел уехать. Ребята ездили на опознание, я не поехала. Не могла. Это очень страшно. Но потом ис­чезли охранники, ничего не происходило, нас никто не трогал, и страх кончился».


На линии влияния, которая выходит за пределы ли­нии жизни (рис. 4, линия влияния — желтый, линия жизни — зеленый), что само по себе уже тревожный показатель: партнер уходит.
Он может просто уйти из жизни партнера, но может уйти сложно и фундамен­тально — умереть. Насильственная смерть в данном случае дана комбинацией прямоугольника и треуголь­ника (рис. 4, красный).

Владимир ФИНОГЕЕВ

 

 

 

Декоративная причинность

Декоративная причинность

 

Была полуосень. Вместо светлого будущего уже лет пять предлагали светлое пиво. Я шел по улице. Было сухо, но зябко. Слышу сзади цокот каблучков. Женщина, решил я. И она торопится. Вскоре меня обогнала фигура в оранжевом плаще. Копна рыжих волос взлетала при ходьбе. Обе догадки были правильны. Это была девушка, и она торопилась. Куда может торопиться такая яркая девушка в такой яркий денек ? Я перевел взгляд вниз. Плащь был длинноват. Из-под него выглядывали красные туфли. Они довольно быстро уносили их обладательницу все дальше от меня. Интересно, какое у нее лицо? Но, видимо, этого так и не узнать. Девушка резко завернула вправо и исчезла в арке меж двух домов. Я услышал легкий звук, что-то упало и отскочило. Звук хоть и слабый, но не скомкан был на фоне стука каблучков. Красных каблучков. Я не видел, что упало. Но судя по всему — мел кое. Что бы это моем быть ? Шпилька ? Вряд ли: прическа, точнее ее отсутствие, этого не требовала. Монета? Нет, слишком глухо, нет звона. Батарейка от мобильника? Фантазия. Браслет? Не похоже. Отзвук пустоват для браслета. Кольцо? Маловероятно, чтобы кольцо слетало без самого пальца. Я остановился и огляделся вокруг. Метрах в трех от ожидаемого места я увидел красный шарик, бусина? Маленький предмет рдел как рябиновая ягода на ветке. Я наклонился и поднял. Это была пуговица. Первой мыслью было догнать девушку и вернуть потерю. Заодно увидеть лицо. Я заглянул в арку, девушка исчезла, и уже растаяло эхо каблучков. Лица не увидать. Еше пахло духами с тонким фруктовым ароматом. До этого мне не нравился такой тип духов. Теперь — иначе. Пуговица лежала на ладони. Я приблизил ее к глазам. На тыльной стороне была петля, на внешней — выпуклый цветок красно-желтого цвета. Цвета золота.Пуговица была небольшого размера, она отвалилась от платья или от блузки. Почему бы ей отвалиться ? У девушки много дел ? Некогда присматривать за одеждой ? Это связано с особенностями работы? Я пошел дальше, положив пуговицу в карман. Всего несколько секунд, а кажется, что жизнь меняется или должна измениться. Жизнь вдруг обрела значимость. Я пошел вперед, потом вернулся, прошел через арку. Двор был проходной. Я знал это. Мог бы и не возвращаться, ведь я живу рядом. Куда она могла торопиться?Дома я хорошенько рассмотрел пуговицу. Я взял лупу. На оборотной стороне по окружности шли повторяющиеся буквы, которые мне ни о чем не говорили. Лучше бы там был номер ее телефона и адрес. Пуговица лежала на столе, я смотрел на нее. От пуговицы через весь город тянулась тонкая нить к незнакомке. Но это была невидимая нить.Неделю или две жил с ощущением: что-то случится. Проходя мимо арки, замедлял шаги. Заглядывал внутрь, стоял пару минут, но девушки в оранжевом плаще не было. И духами не пахло. Иногда проходили женщины, редко, но у некоторых были красноватые волосы. Но на них были черные пальто и синие шапочки. Я провожай их взглядом. Не исключено, что у нее есть и другая верхняя одежда кроме оранжевого плаща и красных туфель.Через месяц чувства улеглись. Я не надеялся увидеть девушку. Может быть, она вообще живет в другом городе. Я посты пуговицу в кармане. Иногда я доставал ее, вертел меж пальцев, подносил к носу, запах духов был больше не ощутим, но в голове вспыхивал яркий осенний день, двигалась фигура девушки, и я слышал, как стучат по асфальту каблучки. Весной приятель пригласил на день рождения. Отмечали в ресторане. Было довольно много пароду, которого я не знал. Я толкался меж людей, не близкий и не чужой, отдаваясь потоку беспечного времени. Проходя мимо одного столика, был вдруг остановлен знакомым запахом. Я круто повернулся. Одиноко сидела девушка. Я пытался различить цвет волос, но в прыгающем свете это не удавалось мне. Волосы приобретали разные оттенки, от темного до соломенного. Она? Я посмотрел вниз, туфли на ней были черные, с золотой пряжкой. Я сел рядом. «Можно с вами поговорить?» — спросил я. «Конечно», — она приветливо улыбнулась. «Вы давно знаете именинника?» — Я смотрел на ее лицо, и оно мне нравилось. «Нет,— отвечала она, — я подруга подруги его жены». «Ага, — сказал я, потом добавил: — Олег». — «Простите?» — «Меня зовут Олег». — «А, извините, — она опять улыбнулась.— Ольга». «Ольга». — повторил я, и что-то приятное вдруг разухабисто проехалось по венам. «А у вас есть красные туфли?» — проговорил я. У нес немного дрогнула бровь: «Есть». — «А красное платье?» — «Пожатуй, и платье». — «А вы не теряли пуговицу?»Мне показалось, глаза ее расширились, выглядела она удивленной. Она покачала головой: «Нет, не теряла. На этом платье нет пуговиц, оно на молнии». — «Нет. я не имею в виду сейчас, а некоторое время назад, скажем, осенью. — Я полез в карман, потом в другой: — Вот такую пуговицу». Думай, сейчас я ее извлеку. Но пуговицы не было в кармане. Невезуха. Я был в другом костюме. Ольга смотрела на меня новым взглядом: «Вообще, я, конечно, теряла пуговицы. Но очень странно, что вы об этом спрашиваете меня и именно сейчас». Пожалуй, зря я про пуговицу, промчалась запоздалая догадка. «Вы знаете, что необычно, — продолжала Ольга, — неделю назад, я рылась в нижнем ящике письменного стола, искала одну бумагу, и со дна ящика вытащилась пуговица». У меня морозец пробежал по коже. Я вставил: «Красная, с золотым цветком?» — «Нет. обыкновенная, серая с двумя дырками. Но почему-то вдруг меня пуговицы заинтересовали. Я отправилась в библиотеку, хотела узнать побольше». — «И узнали?» — Я инстинктивно подвинулся ближе, словно перед открытием важной тайны. «Да, узнала». — «Что же?» — «Это очень интересно, оказывает-ся. пуговицы в Европу были завезены из Турции примерно девятьсот лет назад». — «Да что вы! Я думал. Европа их и придумала, и это было гораздо раньше». — «И я не ожидала. А как они в Турцию попали. я не нашла. Но в Европе случилась настоящая революция. Особенно для мужчин». — «Мужчин?» — «Да, они первые стали использовать пуговицы. Раньше всю одежду приходилось надевать через голову, а теперь она стала распашная. Это стало очень удобно. А двести лет назад вообще случился пуговичный бум. Пуговицы нашивали на одежду сотнями. Представляете? И каких только пуговиц не было: из драгоценных камней, из жемчуга, из дерева, из кости. Их покрывали стеклом, а под ним выставляли портреты, цветы, бабочек, шпанских мушек». — «Грандиозно», — отвечал я. Так мы познакомились и через год поженились».

Влидимир Финогеев Декоративная причинность

Иногда линия влияния может находиться на необычном месте. Вместо того чтобы сотрудничать (или не сотрудничать) с линией судьбы, она смещается в сторону линии жизни и, пересекая ее, устремляется внутрь поля 1 или зоны Венеры (рис. 4, л. влияния — желтый, л. жизни— зеленый). Этот показатель толкуется негативно. Отношения неустойчивы и обычно распадаются. Признак демонстрирует темпоральную симметрию. Иными словами, он работает дважды. Первый раз время его действия определяется по линии судьбы снизу (от основания ладони) — это возраст от 20 до 24. Второй раз — по линии жизни от 40 до 46 лет. Знакомство и отношения могут случиться как в 22—24, так и в 40—46 лет и заканчиваются разрывом.

 

Близорукий купидон

Близорукий купидон.

 

«Я училась в медучилище. Был май, приближалась сессия. На лекции по анатомии преподаватель не­много отвлекся. «Вот вы говорите «зрение»?» — вопросил он, глядя на меня. Я пожала плечами. Мне это и в голову не приходило. Преподаватель продолжил: «Зрение — тай­на. Слух — тайна вдвойне. Ухо сложнейший нелинейный орган». Подруга шепнула: «Сел на своего конька». «Главный вопрос в теории зрения или слуха, что в нас или — правильнее — кто в нас видит и слышит, анатомически и физиологически не разрешим». Как он это сказал, во мне пробежала мысль. Она не имела отношения ни к лекции, ни к ее предмету. Светлая точка мысли, как удаляющаяся пуля, сделавшаяся видимой. О чем мысль — не знаю. Но что-то приятно-щемящее. Звонок спас преподавателя от необходимости объяснять отсутствие ответов. Мы вышли в коридор. Тут же подвалил комсорг курса Сергеев: «Так, девушки, записываемся в пионервожатые». «Я в прошлом году была», — вставила подруга. «Вот и отлично! Пионер­вожатые с опытом ценятся вдвойне. После занятий — ко мне».

Он исчез. «Я тоже работала в лагере пионервожатой, — сказала я, — мне нравится». «А мне нет, — поморщилась подруга, — да ведь не откажешься. Дело настолько добро­вольное, аж принудительное». Я не слушала, сквозь толпу студентов, сквозь проем долетел до меня взгляд парня. В сердце шевельнулась сладкая тайна.

Месяц отучились, экзамены сдали. Через два дня выда­ли предписание, в какой лагерь отправляться. Лагерь был от завода. Сначала собрали на инструктаж, потом назна­чили дату отъезда и место сбора. Автобусы отходили от площади перед заводом. Утром вхожу в разноголосое весе­лое море детей и родителей. Поодаль несколько автобусов с табличками «Дети». Собираю пятый отряд, заполняем ав­тобус. Трубят отъезд. Автобусы трогаются. Счастливый мо­мент, впереди дорога, новизна, неизвестность, глаза све­тятся. Хорошо!

Горячие камни города остаются позади. Открываются просторы. К окраине города подступают поля: иные вспа­ханы и чернеют, отдыхает земля, что называется — на па­ру, иные услаждают изумрудной зеленью. Вдали видны де­ревеньки и белые бока ферм. Сворачиваем в лес — узкая колея, автобусы плывут, покачиваясь с боку на бок. Хвой­ный воздух заполняет салон.

Приехали, разместились, началась сумасшедшая интен­сивная жизнь. После отбоя собирались в комнате вожатых. Все вожатые — студенты из разных вузов и даже из разных городов. Остроумие, веселье хлещут через край. Парни по­глядывают на девчонок, девчонки — на парней. Блеск на блеск. Огонь на огонь. Мой взгляд на лету связался со стальными стержнями глаз. Эти глаза я видела уже не раз: на линейке, в столовой, на речке. Парень был красивый, стройный и — главное — высокий, потому что я не ма­ленькая, да и тянет к высоким. Светлая пуля летит назад. Его зовут Борис. Мы одновременно встаем и выходим. Да и другие расходятся парами. Мы идем к реке, говорим, смеемся, беремся за руки. Светлая пуля пробивает сердце.

На следующий день за завтраком ловлю на себе другой взгляд, жгучий и настойчивый. Это другой вожатый — Ми­ша. Он кидает взгляды, как бросают дротики. Опасно для тела. Но оно в невидимой броне и неуязвимо. Вечером со­бираемся в нашей комнате. И откуда берутся такие паузы — сверхъестественно. Но вот пауза, встает Миша и, глядя мне в глаза, будто пьет их, говорит: «Я хотел бы дружить с Леной. Вот Лена — хорошая девушка. И она мне нравит­ся». Я отдираюсь глазами и ищу Бориса. Кругом тишина. Сказано было так, будто что-то уже было, не только друж­ба. Я сижу, корю себя за пунцовые щеки. Говорю: «А чего — я со всеми дружу». Потом ругаю себя за эту фразу, что за чушь несу! Не так надо было ответить, а как — не знаю.

Я смотрю на Бориса и мыслью оправдываюсь — это не так. Он кивает, он понимает. Потом я иду гулять с Бори­сом. Он прижимает к себе, а я невольно отстраняюсь. Не нарочно, а так получается. Инерция воспитания. Рано еще прижиматься — так мне казалось. Борис умный, говорит умные вещи. Однажды заговорил про зрение: «Глаз видит то, что может, а не то, что должен». — «Как это?» — «Глаз видит последнее». — «Не понимаю?» — «Ну вот в анато­мии ты себе мозг представляешь?» — «Да». — «Ну ют, глаз видит мозг, а ума глаз не видит». И опять пронеслась мысль, какая-то удивительная, необыкновенная, но не до­гонишь, так быстро. А он будто догнал и говорит: «И хоро­шо, что не видим. Если мы это увидим и поймем, все рух­нет». — «Что все?» — «Наука, общественные основания, все. Туда лучше не лезть». — «Ты говоришь, прямо как наш профессор». — «Он у вас чокнутый». — «Но ведь и ты го­воришь?» — «А что я? Я тоже сумасшедший», — сказал он и расхохотался. Засмеялась и я. Смешно. Он мне нравил­ся. Так нравился, что не было сил. А тут Миша. Как Бори­са нет, он появляется как из-под земли и говорит без умол­ку, рассказывает какие-то байки, анекдоты, треплется про студенческую жизнь. Нет-нет, да и схватит за руку; обдаст горячим взглядом. Руки как у сталевара. А мне не нравит­ся, и ничего тут не поделаешь. Но как-то он повлиял, как-то незаметно, исподволь что-то отвел, и у нас с Борисом не случилось главного. Это главное было близко, а что за главное, я и не сказала бы. Но знала, что оно есть. Разъе­хались мы. Обменялись адресами. Я писала письма Бори­су Миша писал мне. Борис отвечал скудно, потом ответа долго не было, наконец пришло одно письмо, и оборва­лась переписка. А Миша приехал ко мне, сделал мне пред­ложение. Я ушла от ответа, как бы ни да, ни нет, но ско­рее нет, чем да. Он с виду не особо расстроился. Познако­мился с родителями, сумел их обаять, не понимаю чем. Слова — как из мешка семечки, загипнотизировал, напос­ледок впился в мои губы и сорвал поцелуй, предназначен­ный Борису. И уехал. Потом его забрали в армию. Он отту­да писал. Два или три письма сохранились — прошло трид­цать лет. В одном есть фраза: «Ты для меня идеал на всю жизнь». А мне грустно оттого, что все промахнулись».

Близорукий купидон

На левой руке две линии Влияния пересекают друг дру­га (рис. 4. желтый, оранжевый, л. судьбы — синий).

В воз­растной фазе от восемнадцати до двадцати программа от­ношений работает таким образом, что появляются привя­занности, которые противодействуют друг другу.

Иногда дело доходит до конфликта между претендентами, но ино­гда и не доходит, как в нашем примере.

Но надо учесть, что линии — это не люди, а смысловая схема программы, ко­торая в указанном периоде — от 18 до 20 — работает неод­нократно.

Однако тень отбрасывается на многие годы (т.е. ситуация может повториться в любом возрасте).

 

Чудо света

Чудо света

Чудо света Цикл статей Вл. ФиногееваПриключилась эта история двадцать два года назад. Я работал в одном НИИ. Не знаю уж почему, но институт находился в одном городе, а экспериментальный завод от института — в другом. Видимо, исторически сложилось. Старшему поколению поднадоели командировки, и оно втихую поругивало такой порядок вещей. Я же по молодости не замечал никакого неудобства и с удовольствием срывался в поездки. Пока не произошел один случай. После этого я ушел из института и никогда в том городе не был. Перед той поездкой возникло стойкое нежелание ехать. Внешняя причина была ясна: канун 8 Марта, оставалось дня три или четыре. И было еще какое-то глубокое беспокойство, какая-то печаль, существовавшая отдельно и ничем необъяснимая. Вот вызывает начальство и приказывает срочно отбыть в город N для исправления недостатков, которые почему-то всегда возникали к праздникам. О чем теория стыдливо умалчивала. Ехать не хотелось. Я был молод. Свободен. Полон сил. Играл на гитаре, пел Окуджаву, Клячкина, блатную лирику Высоцкого. На 8 Марта были грандиозные планы. Наша компания проводила выездное празднование Женского дня на даче у Борькиных родителей, которые в январе были направлены в длительную служебную командировку в Женеву и при всем желании не могли помешать готовящемуся буйству. Борька обещал новых девушек. На остальных лежала продовольственная и развлекательная часть, которая простиралась от вручения шутливых подарков, производства частушек, песен, танцев до театрализованного представления акта сотворения человека из пломбира с дальнейшим поглощением оного и с плавным переходом к индивидуальным проектам. Уехать от всего этого?! Я стал активно отнекиваться у шефа. Тот не внял.
Буркнул, что работы, в принципе, на день, и если я уложусь в этот норматив, то могу вполне успеть к праздничному столу. Это вдохновило. На следующее утро я был на месте. Остановился в заводском общежитии, которое располагалось на другом конце города. Бросив вещи, я отправился на завод. День выдался солнечный. Снег таял. Недалеко от общежития образовалась лужа. Поскольку деле было в провинции, то по расчетам глубина в центре могла поглотить лошадь с экипажем. Первый раз я ловко обошел ее по снежному краю. Предстояло повторить. Я разбежался, чтобы проскочить по инерции, но снежный ком, на который я оперся, рассыпался, меня крутануло, приподняло вверх, ноги взметнулись выше головы, и я грохнулся в воду, подняв мощную волну. Ондатровая шапка, подарок матери, полетела вперед, перевернулась мехом вниз и поплыла, прося милостыню. Я вскочил и открыл было рот для крепких выражений, как был остановлен бежевым рукавом с белой тонкой кистью, подававшей мне шапку. Я проехал взглядом по шапке, с которой текли мутные ручьи, по рукаву и наконец увидел девушку с глазами из голубого огня. Девушку распирал смех, но она добросовестно сдерживалась. Ее можно было понять. Со стороны падение выглядит уморительно. Я бы живот надорвал от смеха. И тут меня как кувалдой по башке ударило. Я забыл обо всем и смотрел на девушку. У нее было необыкновенно выразительное, живое лицо. Из-под вязаной шапочки выбивались платиновые волосы. Нежнейшая кожа. Но самое сильное — два пронзительных синих луча из глаз. Сердце у меня в груди сначала остановилось, а потом застучало. Никакая сила не смогла бы оторвать меня от этой девушки. Понимая, что молчание губительно, я заплел вздор про то, что я впервые в го-
роде, что занимаюсь секретными научными разработками, что я из Москвы, что у меня талантливые друзья, все они физики с лирическим сдвигом по фазе. В общем, гипнотизировал изо всех сил. Мы познакомились. Ее звали Светланой. Я проводил ее до работы. Она согласилась показать город после трудового дня. Будто на крыльях полетел на завод. Исправить проблему я не сумел — то ли она мне не по зубам была, то ли не смог вникнуть, так как мысли мои были далеко. Я улизнул с завода, завалился в общежитие и начал строчить стихи с огромной скоростью. Написал штук десять, как мне мнилось, вполне гениальных. Помню в одном строки: «Единственная лужа на планете, я угодил в нее. Но — чудо. Чудо Света. Мне руку подает Светлана. Из голубого сделанная света», — которыми очень гордился.
Мы встретились, бродили по городу, из меня бил фонтан остроумия, стихов, рассказов, песен. Я стал вулканом. Какой был трепет от касания пальцев! Какой восторг лишь оттого, что она рядом! Прошло два упоительных дня. Мы даже не поцеловались, а мне очень хотелось поцеловаться. И я придумал — пригласил ее в Москву, в нашу компашку встретить 8 Марта. А родителям сказать, что она к подруге едет на три дня в Москву. Света согласилась, у нее действительно была подруга в столице. Теперь я вижу, какое это безумство, отрыв от жизни, но голова была в угаре. Условились, что я буду ждать у подъезда ее дома. И вот я жду, хожу нервно, поглядываю на часы. А ее нет и нет. Время кончилось, я взлетел по ступеням, нажал звонок. «Кто?» — донесся пожилой женский голос. «Мне Свету». — «Светы нет, она уехала». — «Как уехала? Куда?» — «К тетке».
— «К какой тетке?! Ерунда! Неправда! Откройте!» — я загромыхал в дверь. — «Уходите, вызову милицию!» Чудовищно. Мне не открыли, и Света не отозвалась. А я был уверен, что она там. Меня охватила ярость. Я вскочил в такси и каким-то образом еще успел на свой поезд. Состав тронулся, я вступил на подножку, все еще не веря, думая, вот она покажется. Ночь не спал. В груди — пропасть, в сердце — язва. К утру решил: пусть, таких девушек у меня полно будет.
Еще один удар ждал на работе. Вперед поезда вопреки законам физики пришла «телега» с завода. Но не это меня гложет. Через двадцать лет я понял, какой был дурак, надо было честь по чести пойти к родителям и попросить руки. Потому как девушки возникали, этакого чувства больше никогда не было. Руки были, а сердце — ни разу».
В линию судьбы вливается короткая, но довольно глубокая линия влияния (рис. 3—4, красный). Линия, однако, не остается в линии судьбы, а пересекает ее и следует дальше, вливаясь в линию жизни (рис. 3—4, синий). По индийской версии — роман в поездке. Поскольку линия влияния пересекает линию судьбы, отношения обречены на разрыв. И так как это левая рука, то (у правшей) отношения носят платонический характер. Теоретически мы имеем здесь комбинацию малого эмиграционного признака (ответвление от линии жизни: зеленый и красный фрагмент, вместе взятые) и линии влияния (красный фрагмент линии). Время влюбленности определяется по линии судьбы в точке пересечения с линией влияния и равно 22 годам.
Владимир ФИНОГЕЕВ

 

Известно не многим

 

Известно не многим

 


Известно не многим По словам ФиногееваИзвестно не многим 20.02.03
Денисовна?» — «Ась? Чаво?» — «Слышь-ко, Денисовна, затопи баню». Смолк звон посуды. Денисовна вышла из кухни, вытерла руки о фартук, уставилась на меня: «Чегой-то ты, девка? Чай баню-то по субботам топим. А сёдня вторник». — «А что, нельзя?» — «Да можно, чего ж?» Денисовна пытливо смотрела: «Чудна ты кака-то, аль захворала?» — «Здорова. Просто чего-то захотелось помыться. Истопи, пожалуйста». — «Ну ладно, истоплю. Баня все грехи смоет». «Какие грехи?» — насторожилась я. «А мне почем знать, — рассмеялась, — не суди, это к слову». Денисовна взглянула на ходики: «Ну вот, щас три, пока затопим, туды - сюды — к пяти и готова будет. Само время для пару. Пособи-ко, дров притащи да воды натаскай». Когда все было сделано, Денисовна извлекла крохотную корочку ржаного хлеба, посыпанную солью, и положила ее на полок. «Это что?» — удивилась я. «Потом скажу». Денисовна присела возле печки, пошептала, перекрестилась, поднесла спичку к куску газеты. Огонь вспыхнул. Денисовна закрыла дверцу, выпрямилась: «Ну вот, теперь поди погуляй часок-полтора». Мы вышли. «А зачем ты хлеб на полок положила?» — «А для банника». — «Для кого?» — «Хозяина бани. Это как домовой, только в бане. Угостишь его, он угар-то из бани выгонит». — «Да?» — «А как же. Я завсегда так делаю. У меня угару сроду не бывало. Правда, хлебушка маловато, да, чай, простит — война».
  Я взяла книги, тетрадь — надо подготовиться к завтрашним урокам, вышла на улицу. Хотела отправиться на речку, но ноги понесли в восьмую школу, там был госпиталь для раненых, вокруг сад. Были там укромные тенистые уголки. Странно, головой вроде решила к реке пойти, а душа не согласилась, пересилила, и все тут. Иду. День жаркий. Раненые на волю высыпали, которые ходячие. У кого голова перевязана, у кого руки перебиты, кто на одной ноге прыгает. Жалко их. Прохожу мимо скамейки, окруженной густой толпой мужиков в больничных халатах. То гоготали, то вдруг — тишина. Чувствую, на меня смотрят — аж шею жжет. Я скорей подальше, в глубь сада. Нашла лавочку, села, постелила одеялко — Денисовна дата: не сиди, говорит, на голом. Располагаюсь, достаю учебники — и в чтение. Что-то минут через пять слышу — идет кто-то, мельком взглянула: раненый на костылях. Идет ко мне решительно и с намерением. Я уткнулась в книгу, а строчки не хотят глазам подчиняться. Пляшут сами по себе. Слышу, садится рядом. Кашлянул: «Здрасте вам от бойцов Ленинградского фронта». Я оробела, молчу, только ниже наклонилась, чтобы он не заметил, как щеки загорелись. Он помолчал. Сказал: «Ну и жара сегодня». Я молчу. Бегаю глазами по буквам, а ни одной буквы не помню. И думаю, что надо бы ответить — неудобно все ж, но так робость одолела, что язык отнялся. Он что-то хмыкнул. Поднялся, отошел. Я выдохнула. Минут через пятнадцать слышу — опять кто-то шаркает. Глянула: Господи, Матерь Божия. опять этот раненый. А у меня уж и сердце заколотилось, ничего не могу поделать. Бьется, и все. Я опять уткнулась в книгу, но пришлось отвечать. Он говорит: «Я тут у вас портсигар забыл, не видели?» Я встаю, осматриваюсь, книги ощупываю. Нет нигде. Нет, говорю, не видела. Тут он отгибает край одеяла, и сверкает серебряная коробка и падает на землю: неловко он ее взял. Вот беда. Как эта штука под одеяло попала? Еще подумает, что я портсигар взяла. Смотрю на него. Он улыбается, а глаза веселые, чистые и какие-то хитрые одновременно. И понимаю: нет, не думает он, что я взяла. Тут робость куда-то подевалась, я и сама заулыбалась. Потом спохватилась, стала книги собирать. Он говорит: «Можно вас проводить?» Я пожала плечами, соглашаясь. «А где вы живете?» — «У Денисовны». — «Это кто, мать главврача?» — «Нет, это родственница моя». — «А чего у вас книг столько. Вы учитесь?» — «Нет. я учитель начальных классов, в четвертой школе преподаю. Меня после училища сюда распределили». — «Вас как зовут?» — «Оля». — «А меня — Михалыч, то есть Володя». Пришли. Денисовна у изгороди встречает. Кричит: «Готова баня. Ступай». Володя говорит: «Идите, идите, я вас подожду». А мне и мыться неудобно. По-дурацки как-то все получается. И чего не уходит ? Чего ему? А Денисовна туда же: «Пусть остается. С сеном подмогнет управиться». Возвращаюсь: ба, он уж сидит в горнице, чай пьет. На кухне шепчет мне Денисовна: «Ой и хорош-то тот парень. Все сено на сеновал сметал. До последней соломинки. Видно — работящий. Выходи за него». «Да Господь с тобой. — отвечаю, — мы полчаса знакомы». — «Да ужель? А со стороны — будто все на мази у вас. Я подумала: чего баня-то понадобилась?» — «Как тебе не стыдно, Денисовна!» — «Ну уж прости старуху». Я осторожно выглянула из кухни. Володя сидел спиной и пил чай с блюдца. Я повернулась к Денисовне: «Говоришь, хороший парень?» — «Хороший, хороший, не сумлевайся».
Будто щелкнуло что во мне, взглянула я на него по-новому. Два дня еще погуляли. Он делает предложение. У меня руки, ноги отнялись да, видать, и голова в придачу — согласилась, нет бы узнать его побольше. Так нет, как с обрыва прыгнула. Потом пожалела: много я с ним промучилась. Разошлись через 23 года. И как он меня высмотрел? Чем сердце зацепил? Одному Богу известно».

  Изучим правую руку дочери нашей героини. По методу поворота на женской руке линия матери — ближайшая дублирующая линию жизни (или сам дубликат линии жизни). Линия отца — первая, идущая к линии жизни под углом. Линии матери и отца пересекаются почти под прямым углом. Пересечение, как мы установили, свидетельствует об изначальной заданное™ разрыва. А то, что линии пересекаются под прямым углом, трактуется как стремительное вступление в брак. (Рис. 3—4, линия матери — зеленый, линия отца — красный.)

Дополнительная информация