Хворобой

 

Хворобой

Владимир Финогеев

7 Дней

«Остановились по известной причине. Водитель отбежал в сторону. Возможно, он был не в курсе. Я вылез из «уазика». Остановился. Огляделся. Красота ландшафта поражала. Лес, изящные берега двух рек. Трудно поверить, что эта красота смертельно опасна. Невероятно. «Не может быть», — этой тихой мысли было не на что опереться. Смерть была невидимой. Не имела запаха. Ее нельзя было потрогать. Ни холодная, ни горячая. Я вгляделся внимательнее, воздух прозрачен, небо голубое. Зеленые листья на деревьях. Все дышало здоровьем и жизнью. Какое удивительное несоответствие. Я смутно ожидал увидеть свернутые трубочкой листья, страшные язвы на стволах, выеденную траву. Что-то должно быть. Я вслушался: может быть, в воздушных складках мерно и угрожающе дрожит басовая струна? Ничего. Тишина. Посмотрел под ноги. Серая кромка асфальта, рядом — красноватая земля с пыльными листьями подорожника. Плоский травяной узор, распростертый возле дороги, становился выше по мере приближения к лесу. Трава будто поднималась на ноги. Показался попутчик, человек крепкого телосложения, с мужественным лицом. Он втянул воздух ноздрями, будто проверяя его качество. «Он тоже знает, — подумал я, — интересно, какая у него задача?» В памяти всплыл разговор с начальником. Он был серьезен, собран, как обычно. Когда я вошел, он сказал: «Это приказ. Составлен график, ты должен быть там с 15-го по 17 мая». Добавил: «Надо. Дело важное. Кроме нас, кто? Надо!» Я тогда не очень понимал важность, скорее чувствовал — случилось из ряда вон выходящее. Скрип шагов вывел из воспоминаний. Попутчик, которого звали Петр, прошел вперед, сказал, продолжая шумно вдыхать: «А запахи-то, запахи. А?» Оглядываясь на меня, приглашая в свидетели. Я сделал несколько шагов в направлении буйной поросли. «Странно», — сказал я. «Что?» — переспросил Петр, взгляд сделался острым, будто он приготовился к чему-то. «Да вон, — сказал я, вытягивая руку, — вон, видите высокое растение, с большими темно-зелеными листьями, у них еще цветы колокольчиками, видите?» — «Синеватые колокольчики, оно?» — «Да». — «А что это?» — «Красавка». Его лицо стало недоуменным. «Белладонна обыкновенная», — уточнил я. «А, — протянул он понимающе и пожевал губами, что означало, про это мы понимаем. — Ну и чего такого?» — спросил он. «Да она чаще в Крыму растет, еще в Приднестровье можно встретить. Не думал здесь увидеть. А тут ее — заросли». «Да», — протянул он, не зная, что сказать. Я продолжил: «Ее еще бешеной вишней называют». — «Почему вишней?» — спросил он. «Плоды у нее как вишни. Только черные». — «Черные?» — переспросил он. «Черные. Содержат атропин. Если переесть, начнутся проблемы». Он посмотрел на меня. Я на него: «Головокружение, галлюцинации, тремор, отключка». Он вновь втянул носом: «Да, и запах у нее наркотический». Он взмахнул рукой: «А это что с желтыми цветками?» — Это как раз типично. Зверобой». — «Зверобой?» — удивился Петр. «С хворью борется, другое название «хворобой». — «Столько раз слышал, никогда не видел. В цветках какие-то красные отростки, а на лепестках красные точки». — «Да, как капельки крови, потому его еще называют «кровавец». — «Откуда вы все это знаете?» — спросил он. «Да так, интересовался». — «Можно ехать», — крикнул водитель. Мы сели в машину, местность скрылась из виду. Въехали в город, новые симпатичные дома. Была странность. В чем дело, осознал не сразу — безлюдье. Никого. Ни людей, ни собак. Нет птиц. Жутковато. Проехала военная машина, полегчало. Поселили в общежитии. Оно бурлило как муравейник. В коридорах сновали люди. Кто-то громко говорил по телефону. Все просто делали свое дело. Не

Хворобой 1

осознавали себя ни мучениками, ни героями. Никто не думал, что закрывает своим телом брешь из преисподней. Зашивает пространство нитями своей жизни. В подвале дома выдали спецодежду. Синяя роба из брезентового материала, такие же брюки, ботинки с высоким голенищем, толстой подошвой. Я вспомнил инструктаж: «Соблюдать осторожность, не ходить, куда не посылают». Негусто. Никто толком ничего не знал. Или таких было немного, и они были неразговорчивы. В мою задачу входило разобраться в документации на английском языке. Было поставлено много оборудования из-за рубежа. Ситуация была несколько хаотична, ящики разгружали где попало. Надо было по документам установить, где что лежит. Три дня с утра до ночи искали ящики, сличали с бумагами. Сделали много. Почти не спал, есть не хотелось. Внутри было ощущение беды, но она была где-то не здесь. Где-то в подсознании, в дальнем углу, куда загнала его воля и надежда, что, может, и ничего. Огромный куб с пугающим выгрызом на крыше отсюда никому не был виден. Кроме счетчика Гейгера. Через три дня тем же транспортом я вернулся в Киев. Уезжая, ничего не ощущал, как и по приезде, никакого особого запаха, кроме обычных. Ни тепла, ни холода, ни потоков светящихся частиц. Ничего, кроме усталости и желания залезть в теплую ванну. Через шестнадцать лет, в двухтысячном году на плановой диспансеризации врачам не понравился анализ. У меня ничего не болело. Наблюдали семь лет. Наконец был поставлен диагноз: карцинома почки. Срочно на операцию. Я лег. Очнулся в палате, из правого бока торчат трубки. Почку отняли. Болит, но не сильно. Чудовищно хотелось пить. Язык деревянный. Я лежал, тело было при мне, но страх смерти вытаптывал душу. Я был на грани отчаяния. Все теряло смысл. Я огляделся в последней надежде. Рядом лежали люди, чье положение было хуже. У них почти не осталось тела, их мучили страшные боли, боли, которых я был лишен. Меня поразило: они не жаловались, не ныли. Была боль — они терпели, отступала — шутили, рассказывали анекдоты и не жалели, что отдали жизнь, повинуясь долгу. Когда казалось, весь мир объелся красавки и не осталось ничего святого, я думал, таких людей больше не было, что это вымышленные персонажи. А они оказались рядом. Я видел, их нельзя сломать. Ничего нельзя с ними сделать. Смерть отступает, она может забрать тело, но их дух ей не по зубам. Ничего не говорили мне, ничего не советовали, но сам факт их существования вселял несокрушимую уверенность. Укрепись духом, не хнычь, не сдавайся, иди вперед, можешь стонать, но делай, не отступайся и победишь. Встанешь и будешь жить».

На левой руке несколько запутанная линейная картина. Соединение линий головы, сердца и жизни в истоке — один из признаков сниженной безопасности. Данный симптом предуказывает, обладатель может попасть в обстоятельства, угрожающие жизни (рис. 4, красный). Операция обозначена глубокой изогнутой линией с вилочкой на конце, выходящей в область правой почки (рис. 5, линия операции — красный, область почки — зеленый). Еще одна проекционная зона правой почки 14d поле. Почка заключена в замкнутую фигуру в виде трапеции (рис. 4, почка — оранжевый, фигура — зеленый). Замкнутая трапеция с линиями отображает процесс извлечения органа. Превосходная линия головы на правой руке указывает на глубокий и обширный интеллект человека (рис. 4, синий), который многим интересуется и знает немало.

 

Хворобой.

«Остановились по известной причине. Водитель отбежал в сторону. Возможно, он был не в курсе. Я вылез из «уазика». Красота ландшафта поражала. Трудно поверить, что эта красота смертельно опасна. Невероятно. Не может быть! — этой тихой мысли было не на что опереться. Смерть была невидимой. Не имела запаха. Ее нельзя было потрогать. Ни холодная, ни горячая. Я вгляделся внимательнее, воздух прозрачен, небо голубое. Зеленые листья на деревьях. Все дышало здоровьем и жизнью. Какое удивительное несоответствие! Я смутно ожидал увидеть свернутые трубочкой листья, страшные язвы на стволах, выеденную траву. Что-то должно быть. Я вслушался: может быть, в воздушных складках мерно и угрожающе дрожит басовая струна? Ничего. Тишина. Посмотрел под ноги. Серая кромка асфальта, рядом — красноватая земля с пыльными листьями подорожника. Плоский травяной узор, распростертый возле дороги, становился выше по мере приближения к лесу. Трава будто поднималась на ноги. За мной показался попутчик, человек крепкого телосложения, с мужественным лицом. Он втянул воздух ноздрями, будто проверяя его качество. «Он тоже знает, — подумал я, — интересно, какая у него задача?» В памяти всплыл разговор с начальником. Он был серьезен, собран, как обычно. Когда я вошел, он сказал: «Это приказ. Составлен график, ты должен быть там с 15-го по 17 мая. — Добавил: — Надо. Дело важное. Кроме нас, кто? Надо!» Я тогда не очень понимал важность, скорее чувствовал — случилось из ряда вон выходящее. Скрип шагов вывел из воспоминаний. Попутчик, которого звали Петр, прошел вперед, сказал, продолжая шумно вдыхать: «А запахи-то, запахи. А?» Оглядываясь на меня, приглашая в свидетели. Я сделал несколько шагов в направлении буйной поросли. «Странно»,— сказал я. «Что?» — переспросил Петр. Взгляд сделался острым, будто он приготовился к чему-то. «Да вон, — сказал я, вытягивая руку, — вон, видите, высокое растение с большими темно-зелеными листьями, у них еще цветы колокольчиками, видите?» — «Синеватые колокольчики, оно?» — «Да». — «А что это?» — «Красавка». Его лицо стало недоуменным. «Белладонна обыкновенная», — уточнил я. «А...» — протянул он понимающе и пожевал губами, что означало: про это мы понимаем. «Ну и чего такого?» — спросил он. «Да она чаще в Крыму растет, еще в Приднестровье можно встретить. Не думал здесь увидеть. А тут ее — заросли». — «Да», — протянул он, не зная, что сказать. Я продолжил: «Ее еще бешеной вишней называют». — «Почему вишней?» — спросил он. «Плоды у нее, как вишни. Только черные». — «Черные?» — переспросил он. «Черные. Содержат атропин. Если переесть, начнутся проблемы». Он посмотрел на меня. Я на него: «Головокружение, галлюцинации, тремор, отключка». Он вновь втянул носом: «Да, и запаху нее наркотический». Он взмахнул рукой: «А это что с желтыми цветками?» — «Это как раз типично. Зверобой». — «Зверобой?» — удивился Петр. «С хворью борется, другое название «хворобой». — «Столько раз слышал, никогда не видел. В цветках какие-то красные отростки, а на лепестках красные точки». — «Да, как капельки крови, потому его еще называют «кровавец». — «Откуда вы все это знаете?» — спросил он. «Да так, интересовался». «Можно ехать», — крикнул водитель. Мы сели в машину, местность скрылась из виду. Въехали в город, новые симпатичные дома. Была странность. В чем дело, осознал не сразу — безлюдье. Никого. Ни людей, ни собак. Нет птиц. Жутковато. Проехала военная машина, полегчало. Поселили в общежитии. Оно бурлило, как муравейник. В коридорах сновали люди. Кто-то громко говорил по телефону. Все просто делали свое дело. Не осознавали себя ни мучениками, ни героями. Никто не думал, что закрывает своим телом брешь из преисподней. Зашивает пространство нитями своей жизни. В подвале дома выдали спецодежду. Синяя роба из брезентового материала, такие же брюки, ботинки с высоким голенищем, толстой подошвой. Я вспомнил инструктаж: «Соблюдать осторожность, не ходить, куда не посылают». Негусто. Никто толком ничего не знал. Или таких было немного, и они были неразговорчивы. В мою задачу входило разобраться в документации на английском языке. Было поставлено много оборудования из-за рубежа. И так как ситуация была несколько хаотична, ящики разгружали где попало. Надо было по документам установить, где что лежит. Три дня с утра до ночи искали ящики, сличали с бумагами. Сделали много. Почти не спал, есть не хотелось. Внутри было ощущение беды, но она была где-то не здесь. Где-то в подсознании, в дальнем углу, куда загнала его воля и надежда, что, может, и ничего. Огромный куб с пугающим выгрызом на крыше отсюда никому не был виден. Кроме счетчика Гейгера. Через три дня тем же транспортом я вернулся в Киев. Уезжая, я ничего не ощущал, как и по приезде, никакого особого запаха, кроме обычных. Ни тепла, ни холода, ни потоков светящихся частиц. Ничего, кроме усталости и желания залезть в теплую ванну. Через шестнадцать лет, в двухтысячном году, на плановой диспансеризации врачам не понравился анализ. У меня ничего не болело. Наблюдали семь лет. Наконец был поставлен диагноз: карцинома почки. Срочно на операцию. Я лег. Очнулся в палате, из правого бока торчат трубки. Почку отняли. Болит, но не сильно. Чудовищно хотелось пить. Язык деревянный. Я лежал, тело было при мне, депрессия топтала душу. Все теряло смысл. Я огляделся. Рядом лежали люди, чье положение было хуже. У них почти не осталось тела, их мучили страшные боли, боли, которых я был лишен. Меня поразило, они не жаловались, не ныли. Была боль — терпели, отступала — шутили, рассказывали анекдоты и не жалели, что отдали жизнь, повинуясь долгу. Когда казалось, весь мир объелся красавки и не осталось ничего святого, я думал, таких людей больше не было, что это вымышленные персонажи. А они оказались рядом. Я видел: их нельзя сломать. Ничего нельзя с ними сделать. Смерть отступает, она может забрать тело, но их дух ей не по зубам. Ничего не говорили мне, ничего не советовали, носам факт их существования вселял несокрушимую уверенность. Укрепись духом, не хнычь, не сдавайся, иди вперед, можешь стонать, но делай, не отступайся и победишь. Встанешь и будешь жить».

Хворобой 2

Хворобой 3

На левой руке несколько запутанная линейная картина.
Соединение линий Головы, Сердца и Жизни в истоке — один из признаков сниженной безопасности.
Данный симптом предуказывает: обладатель может попасть в обстоятельства, угрожающие жизни (рис. 4, красный).
Операция обозначена глубокой изогнутой линией с вилочкой на конце, выходящей в область правой почки (рис. 7, линия операции — красный, область почки — зеленый).
Еще одна проекционная зона правой почки 14d поле.
Почка заключена в замкнутую фигуру в виде трапеции (рис. 7, почка — оранжевый, фигура— зеленый).
Замкнутая трапеция с линиями отображает процесс извлечения органа.
Превосходная линия Головы на правой руке указывает на глубокий и обширный интеллект (рис. 7, синий), который многим интересуется и знает немало.

 

Фортуна в профиль

Фортуна в профиль.

Бывают дни, когда организованно не везет. Ну ладно, одна-две пакости — это, можно сказать, обычное дело, особенно теперь. Это можно вынести, у кого не случается. Здесь же как подстроено все. Одно за одним. Только успевай подхватывать. Причем мелочи доканывают. На одну крупную мерзость десять мерзостишек приходится. Вот это и ломает честного человека. Это — как несешь какую-нибудь вещь тяжелую, например, телевизор: мало, что пот глаза заливает, так еще комары набрасываются. Вот вчера получил обслуживание по полной программе.
Утром вхожу на кухню, жена испекла вертуту с творогом. А к противню, видать, что-то прилипло и сгорело. А от этого, если кто замечал, всегда запах несоответствующий идет. Напомнил он мне запах жареной резины. А я этим запахом с детства травмирован. Мы с сестрой в отсутствие родителей решили «котлеты пожарить». Бросили на сковородку две резиновые чушки — и на газ. Минут через десять такая вонь пошла, что меня прямо рвало. А сестра пунцовыми пятнами покрылась. Полдома сбежалось на запах. А вечером отец нас ремнем выдрал. Закрепил опыт. Вхожу я, значит, на кухню и так осторожненько говорю: «Чегой-то фигово пахнет». Это я скорей для себя сказал, я как бы пытался определить, если резиной пахнет, то немедленная эвакуация. А жена вместо того, чтобы сказать, милый, какое у тебя чуткое обоняние, не волнуйся, сейчас я открою окно и проветрю — в крик. «Не нравится — не ешь. Только критиковать. Не попробовал еще, а уже хает. Пашешь, пашешь и никакой благодарности». Я стиснул зубы и промолчал, но про себя, конечно, несколько слов произнес. И началось. Собираюсь на работу. Шнурок лопнул. В обычный день этот шнурок танком не порвешь. Достал другие туфли. На них каблуки стоптаны. Черт! Но пришлось их надеть, что делать. А жена тут как тут. Масла в огонь подливает. Надо, говорит, было шнурки из этих в те вставить. И что хуже всего — верно говорит. Не дошло до меня. Я, конечно, повысил голос, мол, некогда мне шнурки переставлять. Времени нет. И вправду нет. Спускаюсь к машине. Личинка в багажном замке сломана. Все ясно — запаску уперли. Сажусь и гоню. Подъезжаю к повороту. Мне направо надо. А там знак переносной поставили: только прямо. Вчера было можно, два года было можно. А вот сейчас, в данную минуту, — нет. Ведь это ж направо, не куда-нибудь. Не на какое-то там лево. Простейший поворот. Я на этот знак такой словесный выброс сделал, что, будь он из нормального железа, расплавился бы. Но
это им, видать, известно. Они тугоплавкие ставят, особой прочности, ядерный взрыв держат. В обычном состоянии я бы сообразил, в чем дело, а тут в душе пожар, не до того. Поворачиваю. А там гаишники родимые за поворотом притаились. Работают сегодня. Один меня палочкой так вежливо останавливает и прямо светится от радости. Договорились без оформления, известное дело. Приезжаю на работу. Секретарша говорит: тебя уволили. Позвони шефу по мобильному, он тебе все скажет. Я, конечно, позвонил, и немного эфир подзагрузил крепкими выражениями... Вообще, годик удался. Сначала «кинули» с сигаретами в одном деле с приятелем. Потом месяц проработал в страховой компании. Потом по блату устроили в банк. Банк, естественно, рухнул. Два месяца зарабатывал извозом. Потом сюда пристроился, и здесь облом. Как не напиться?! Заваливаю к приятелю с бутылкой водки. А тот еще пива достал и говорит, водка без пива — выброшенные деньги. И у нас ни копейки не пропало. Деньги себя отработали: вечером — семейные проблемы. Утром — физические. Ну да ведь у нас как, у русских: пока тело мучается, душа отдыхает, силы восстанавливает. Отпаиваюсь водичкой и думаю: одно хорошо, день такой теперь не скоро наступит».

Фортуна в профиль хиромантия, практика

В некоторых случаях линия Здоровья (рис. 1—2) приобретает волнообразный характер (рис. 3—4).
Отдельные интерпретации привязаны к виду линии:
а) неустойчивое положение. Частая смена работы, занятия. Если линия при этом не рвется, то материальный статус поддержан либо прежними накоплениями, либо случайными заработками;
б) регистрируются периоды крайнего невезения. Цепь неприятностей;
в) больные зубы (такова традиция, но сегодня лучше говорить о предрасположенности).
При волнистой линии боль может быть особенно острой.
Знак советует уделять зубам постоянное внимание.

 

Испарение света

 

Испарение света

Владимир ФИНОГЕЕВ

7 Дней

«У ребенка потек носик. Ребенку было полтора года. Мне тридцать один. Первый ребенок — страшно, как бы чего. Говорю мужу: «Надо бы ребенка отвезти в поликлинику, врачу показать». — «Надо — поехали. Вот мотоцикл выведу». Ушел. Муж старше меня на пятнадцать лет, я родилась в пятьдесят третьем, он — в тридцать восьмом. Это второй муж. Вышла за первого в девятнадцать. Два года пожили — не пошло, развелись. Потом девять лет никого не было. Два года назад встретила этого, вышла. Муж мотоцикл вывел, зовет: «Давайте». Был май, число пятнадцатое, год восемьдесят четвертый. Мотоцикл с коляской, но вместо коляски платформа, сидеть нельзя. Я вынесла ребенка. Ребенок куксится. Сажусь на заднее сиденье, ребенка устраиваю между собой и мужем. Муж крепыш, спина широкая, не шелохнется. Поехали в больницу. Врач осмотрел, сказал: «Ничего страшного, мамаша. Купите в аптеке капли, прокапайте, пройдет». Выходим, муж начал сердиться, торопит: «Шустро давайте, на работу мне». — «Дак рано тебе на работу-то. Еще два часа только. Успеешь. Надо вон ребенку капли купить. Сперва в аптеку заедем». Муж ворчал: «Шевелитесь давайте». Едем. Справа показывается магазин. Дорога в этом месте расширяется, поворачивает вправо. Гляжу, едут синие «Жигули». За рулем — старик, я его хорошо вижу. Он схватился за руль обеими руками. Лет шестьдесят ему. Машину его стало бросать из стороны в сторону. Я — мужу: «Машина-то как сильно едет!» В следующий миг — я на земле. Лежу на спине, небо надо мной. Где-то далеко плачет ребенок. Я думаю, чего это я лежу? Надо вставать. Хочу встать. Кругом люди стоят. Я говорю: «Сейчас встану». Какая-то баба говорит: «Как ты встанешь, у тебя ноги-то нет?» Я пытаюсь встать — не могу. Сажусь. Гляжу на левую ногу. Нога выше колена лежит отдельно, на тонком кусочке висит. Две кости торчат. Кости толстые, белые, нога серая. Ничего я не чувствую. У меня шок. Абсолютно никакой боли. Муж мой уехал вперед, даже не заметил, что меня нет сзади. Остановился у магазина, сидит. Народ кричит ему: «Баба твоя на дороге валяется!» Он слез с мотоцикла, пошел назад. Увидел ногу, закричал страшно. Тот старик, что в «Жигулях», левым фонарем мне ногу оттяпал, поехал дальше, не остановился. Люди его остановили. «Стой, ты чего наделал, убил женщину-то!» Он вылез, пошел к нам. Из моей ноги кровь хлещет. Муж снял ремень с пояса, ногу перетянул в паху. Я — мужу: «Ребенок-от где?» Муж руками разводит — забыл про ребенка. А ребенок улетел далеко. Сломал пятку. Его подобрали, оттащили в магазин. Там его муж и нашел. Говорят старику — водителю «Жигулей»: «Вези женщину в больницу, истечет кровью. Помрет». Четыре мужика меня в машину к нему перенесли. Едем, муж ногу держит. Его трясучка бьет. Колотит всего. Привезли. Врачи говорят, с такой травмой ногу отрезать надо. Я говорю: «Не дам резать, пришивайте». Боли нет. Я спокойна. Врач говорит: «Если не отрежем, умрете. С такой травмой». Я говорю: «Не дам отрезать. Лучше смерть». Они совещаются, звонят в район. Ничего не делают. Я слышала, врач говорил: «У нее шок, если через час из шока не выйдет, умрет». Я смотрю на часы, говорю: «Делайте что-нибудь, час-от уже проходит». Врач говорит: «У вас колена нет и стопа всмятку». Стали делать операцию, три врача их было в поселке: Макеев, Фомичев, Лопарев. Четыре часа собирали ногу. Первая боль пришла, когда я проснулась после наркоза. Врач сказал: «Ногу сохранили, но сгибаться не будет. Вместо колена два металлических штыря. При таких переломах ногу отнимают. Вам собрали». Потом переправили в город, забрали гипсом по живот, полгода в гипсе.Испарение света По словам Финогеева Неделя — перерыв, и еще гипс на полгода. Ребенок забыл меня, я к нему, а он «тетя да тетя». Мне горько. Муж привез домой на свой день рождения, 5 февраля. Я на костылях, а он ходит на своих ногах, мне обидно. Я говорю мужу: «Вот поправлюсь, я вас обоих посажу, и деда того, и тебя». Муж говорит: «А я не виноват. Я отвернул». — «Хорошо отвернул, ноги-то у меня нет». Муж достал самогон, сильно напился. Дом не топлен, в доме холодно. Говорю: «Протопи, замерзаем». Он говорит: «Холодно — пальто наденьте». Я позвонила брату. Он приехал, говорит: «Что ж ты, Вася, так напился, у тебя жена и ребенок». Забрал нас к себе. Муж вслед сказал: «Что б тебе последнюю ногу оторвало». Я повернулась: «Значит, вот чего ты мне желаешь. А тебе желаю, чтоб ты не проснулся завтра». На том расстались. Уехали. Утром брат входит, говорит: «Муж твой удавился». Я не поверила: «Как же, задавится он». Он говорит: «Правда повесился. Милиции полно в вашем доме». После похорон сестры мужа продали наш дом. Я не знала ничего. Приходит мужик, говорит: «Я этот дом купил, прошу освободить помещение». Я сняла девятиметровку. Там жили с сыном. Через четыре года встретилась с одноклассником. Он меня еще в школе любил. Он взял меня в жены. От него я еще сына родила. Прожили с ним двадцать лет. Он умер от рака почки. Поздно обнаружили, все спина болела, ставили хондроз. А это почка. Удалили почку. Из больницы пришел, ступил на порог и закричал криком: «Током ногу бьет!» А это метастазы пошли. Боли начались, на стенку лез. Полтора года мучился, помер. Брат мой родной, который меня от мужа увез, когда ему исполнилось сорок пять, поехал на мотоцикле ночью, перевернулся и погиб. Я была на месте аварии, мотоцикл перевернут, но на боку сильная вмятина. Кто-то сбил его, а кто — неизвестно. За три года до этого с ним такая история приключилась. У них в доме сосед, внизу. На Новый год было. Сосед напился, начал жену бить. Жена бежит наверх, к брату, кричит: «Спасите, убивают!» Брат ее впустил. Она за дверь спряталась. Бежит сосед. Ворвался, в руках ружье. Брат говорит: «Ты чего, с ума сошел?!» Тот в него тут же и выстрелил. Снес ему нижнюю челюсть. Брат повалился на пол. Сосед жену нашел и застрелил ее тут же насмерть. Побежал за дочерью, все кричал: «Убью!..» Не нашел дочь, убежала она, спряталась. Тогда сосед сам себя застрелил в своей квартире. В нашем поселке химзавод был. Его закрыли, работать больше негде. Больницу, где мне ногу ремонтировали, закрыли. Школа доживает — один класс остался. Народ разъезжается. Мне ехать некуда».

У нашей героини серьезные нарушения безопасности, так как есть все группы нарушений: А, В, С. На правой руке нашей героини наблюдаются разрушения папиллярного узора в форме изъязвления в полях 3, 4 — на рис. 4 они обведены красной линией. Это нарушения группы А. Линия головы на правой руке имеет разрыв (рис. 4, линия головы — зеленый). Линия сердца расщеплена, и нижняя ветвь соединена с линией головы (рис. 4, желтый). Это нарушения группы В. Полукруглая поперечная пересекает линию жизни и головы, означает хирургическую операцию (рис. 4, оранжевый) — это нарушения группы С. На левой руке на линии сердца треугольно-крестовидная фигура — традиция трактует знак как телесное повреждение с большой потерей крови. (рис. 7, синий, линия сердца — коричневый). Это нарушение группы С. Линия влияния в поле 1 заканчивается короткой поперечной и уголком — самоубийство второго мужа (смерть через повешение) (рис. 7, оранжевый, линия жизни — зеленый). Вторая линия влияния имеет разрыв, пересечения и выходит за линию жизни — это смерть второго мужа. Квадратное (также бывают круговые) образование на линии с темным пятном внутри — рак почки (рис. 7, линии влияния — желтый, квадратное образование — красный).

Задание

 

Задание.

 

«Мы стояли у крыльца. Нина вздохнула: « Я вышла по любви и развелась». — «А мне советуешь по сердцу выходить». — «Именно. Несмотря ни на что. Даже если не получится, ошибки быть не может. Я это поняла. Это нужно». — «И для чего это нужно?» — «Надо сесть и распутать». Я еще хотела спросить, но изнутри дома послышался стон. «Подожди, — я вскинула указа­тельный палец, — я сейчас». В сенях, на лавке у стены, сидела бабушка. Она плакала. «Ну, чего ты?» — сказала я. Бабушка отвечала тоненьким голоском: «Вон доска по­ловая прокалилась, кто теперь починит?» — и сотряслась в рыданиях. «Ну ладно, — сказала я, — ну будет тебе». Я обняла ее за голову. Из моих глаз тоже текли слезы. Я тоже любила дедушку. «А ульи с пчелами, — продолжила ба­бушка, — кто теперь будет ими заниматься?» «Ульи надо продать или подарить кому-нибудь», — сказала я. Я от­вела бабушку в комнату: «Давай лучше чай пить, я под­ругу приглашу, будет веселее». Я пошла за подругой. Да, дедушку не воротишь. Подруги не было. «Нина!» — ок­ликнула я. Молчание. Нина была с чудинкой. Я вер­нулась. Мы попили чаю, бабушка успокоилась. Я села писать письмо ребятам. Я жила в деревне уже два ме­сяца. Дедушка умер, и надо было поддержать бабушку. Истекал август — скоро занятия в колледже. В письме я написала, что скоро возвращаюсь. Я писала всем, но мысленно обращалась к одному парню. Когда нас знако­мили, я вспомнила его. Мы много раз виделись на улице. Наши дома были напротив, и мы ходили в школу одной дорогой. Он был среднего роста, блондин с голубыми гла­зами. До этого я не обращала на него внимания. Сердце билось ровно. Ну, парень и парень. А когда нас позна­комили, ощутила желание быть с ним. Откуда оно взя­лось — даже странно. Его звали Сергей. Наверное, и он меня узнал, глаза его вспыхнули. Но у него была девушка, и все это знали. Мы продолжали видеться, но всегда в компании, собирались у нас во дворе, играли на гитаре, ходили в кино, на дискотеки. Вдруг он пригласил меня на свидание. И опять помимо воли стало так хорошо-хо­рошо. Это даже встревожило, уж очень сильное чувство. Я подумала, что это неправильно, потому что у него дру­гая девушка. Но я пришла, мы гуляли, болтали, все было невинно. Я закончила писать, посмотрела в окно. Виден фруктовый сад возле дома, за ним нескончаемые луга, желтая стерня с золотыми валками сена. «Ба, я на почту сгоняю, ладно?» — «Ступай, милая, ступай». На почте я загрустила, тянуло домой. Через день я стала собираться, на другой уехала. Может, он уже оставил ту девушку?— стучала мысль в такт колесам вагона. По приезде выясни­лось, что они продолжали встречаться. Но и мои встречи с ним участились, мне казалось, он все больше уделяет внимания мне. Близки мы не были, но целовались. Раз мы были на вечеринке, той девушки не было. Сергей ее не пригласил. В разгар веселья вдруг появилась она, и ее взгляд, миновав всех, уперся в мои глаза. Сергей вывел ее на улицу, его долго не было, вернулся один. Больше я ее не видела. Через год мы с Сергеем поженились. Мы жили, все было хорошо. Раз Сергей звонит с работы под вечер: «Ленок, слышь, тут мы открываем точку за горо­дом, придется там и заночевать, не успеем вернуться». «Хорошо», — отвечаю. Кладу трубку. Иду на кухню. Вдруг сердце начинает бешено колотиться. Я одеваюсь, выхожу излома, ноги сами несут по известному адресу. На авто­мате. Дедушка Сергею оставил квартиру, вот туда и не­сло меня с неистовой силой. Подхожу к дому. Квартира в цокольном этаже. Сквозь прозрачные занавески вижу мужа и женщину. Захожу в подъезд, звоню в дверь. Никто не открывает. Звоню еще. Никакой реакции. Я начинаю стучать кулаками, ногами. «Открывай, я знаю, что ты там!» Дверь раскрывается, я врываюсь внутрь. «Что вы тут делаете?» «Что тебе надо?!» — кричит муж. «Чем вы тут занимаетесь?» — кричу я. «Чай пьем, ничего не было, мы просто друзья, общаемся». — «Чай пьете?!» «Пьем, а у тебя только одно на уме», — заявляет муж и выставляет меня наружу. «Хорошо. — говорю, — я буду сидеть возле двери и ждать, когда вы напьетесь чаю». Женщина сразу уехала. Муж, не отводя глаз, утверждал, что это просто дружеская встреча. Прошло время, я успокоилась, про­стила. Я очень сильно его любила. Но счастье уже по­дернуто легкой тиной. Простить можно, забыть нельзя. Проходит несколько времени, муж теряет работу. Ищет, не находит. За дело берусь я. Нахожу ему место в одной фирме. Работает. Вечером сидим, я спрашиваю: «Как на работе?» «Представляешь, новая сотрудница при­шла, такая противная, такая страшная, а вот стала лю­бовницей шефа». Ум недоумевает: к чему он это? «А как ее зовут?» — «Люба». Опять дни бегут, заботы, быт, кру­тишься. Однажды спрашиваю: «Ну, что на работе?» — «Представляешь, шеф развелся, собирается жениться на Вере». — «На той самой, новенькой, страшненькой?» — «Ну». — «Ты же говорил, она Люба?» — «А, ну это та, а это эта». — «Так у него другая?» — «Ну да, другая, чего ему. Он их это...» — «И тоже страшненькая?» — «Сам удив­ляюсь». Сердце мое заныло без всякой причины. Через одну знакомую я получила распечатку его телефонных звонков. Известные мне номера я отбросила, а был один незнакомый, он повторялся чаше других. По нему узнала адрес. Абонента звали Вера. Мы жили дальше. Раз вече­ром муж звонит по телефону: «Лен, мы тут с друзьями в баньку заскочим попариться. Буду поздно». — «Хорошо». Сердце забилось, заболело, заплакало невидимыми сле­зами. Я механически, как во сне, одеваюсь, отправляюсь по адресу. Звоню в дверь, открывает муж. Он в шоке. Я прохожу внутрь. Девушка. «Вы — Вера?» — «Я». «А я — жена Сергея. Значит, вы тут в баньке паритесь?» «Зачем ты здесь? — муж приходит в себя. — Мы тут с документами разбираемся, надо по работе». — «А почему прямо не ска­зал?» — «Тебе скажи, ты сразу начнешь не то думать». — «А что я должна думать?» «Что мы тут работаем», — горя­чился муж и теснил меня к двери. «Хорошо, работайте, подожду под дверью». «Это просто невозможно!» — вы­палил муж, ушел первым. После этого мы расстались на время. Он жил у мамы. Ко мне стал наведываться его друг: то-се, как дела и прочее, а сам руку на бедро и губы тянет. Я его отталкиваю. Он в ответ: «Кому ты верность хранишь?! Ты знаешь, он какой?» Рассказал о похожде­ниях мужа. Я не очень верила, не хотела верить, думаю, это со зла он наговорил. Потом муж вернулся. Вроде жи­вем. Но в душе потемнело. Вряд ли вернется то светлое и прекрасное чувство, какое было вначале. Вспоминаю Нину, не понимаю пока, зачем и кому это нужно? Удастся ли распутать?»

  Задание По словам Финогеева

Внутренняя линия Влияния слишком глубока и за­метна — «жесткая» линия, как говорят знатоки (рис. 4, желтый, линия жизни — зеленый).

В эту линию «входит» партнер, который ставит свои эгоистические интересы, желания, прихоти на первое место, или человек неуступ­чивый, с тяжелым характером.

Линия резко обрывается.

При пересечениях (рис. 4, красный) это означает, что от­ношения могут несколько раз прерываться и восстанав­ливаться.

Горсть евро

Горсть евро

Владимир ФИНОГЕЕВ

7 Дней

«Ты положила мой синий пуловер?» — «Да». — «Галстук?» — «Сиреневый». — «Почему сиреневый? Надо черный». — «Нет никаких черных. К твоему синему костюму только этот подойдет. Уже скоро пятьдесят лет вместе, а ты все не понимаешь, что сочетается». — «Какое мне дело до этих сочетаний. Есть вещи поважнее». — «Ну да, устройство мироздания». — «Хотя бы». — «Ладно, где документы и билеты?» — «У меня в сумке». — «Я должна посмотреть, что ты взял». Он недовольно поморщился. Я знаю, он не любит, когда я проверяю. Но я все-таки подошла к сумке. Расстегнула молнию. «Так, паспорта. Билеты на самолет. Кредитки. Деньги. Здесь тысяча, это правильно?» — «Да». — «А что это за связка ключей?» — «Запасные от дома и от работы». — «Ты думаешь, их надо брать?» — «Надо». — «Ну хорошо. Надо поторопиться. Сейчас такси подъедет, а мы все копаемся». — «Я готов». — «Я тоже. Надо выключить свет везде». Телефонный звонок. Беру, вежливый голос сообщил: такси у дома. «Это такси, —

Горсть евро Цикл статей Вл. Финогеева 1

сказала я. — Выходим». Мы взяли вещи. Два чемодана и сумка с документами. Заперли двери. «Давай ключи мне», — сказал он. — «Нет, пусть будут у меня». — «Да ты потеряешь». — «Вот еще! Лучше следи за своей сумкой». Мы сели в такси. «На вокзал», — сказала я. На вокзале мы планировали сесть на поезд, доехать до аэропорта. Таксист в белой рубашке с галстуком широко улыбался. Я подумала, даже если не будет белой рубашки и галстука, обязательно будет улыбка. Европа, одно слово. Через двадцать минут были на вокзале. Подошел сине-белый обтекаемый экспресс. Вошли в вагон, сели. Кресла располагались не рядами, а отсеками — по четыре, где можно сидеть друг против друга. Чемоданы поставили на кресла у окна. Сели напротив. Сумку с документами муж держал под рукой. Несмотря на то что на платформе было многолюдно, в вагоне почти никого не было. Поезд плавно тронулся. Быстро набрал скорость. Мимо проносились старинные дома с черепичными крышами. Зеленые шапки деревьев. Цивилизованный пейзаж. «Я забыла, поезд идет без остановок?» «С одной», — ответил муж. Через пятнадцать минут поезд сбросил скорость. В противоположную дверь вошли несколько крепких мужчин. Три высоченных, под два метра, парня, один поменьше, вертлявый. Они шли по проходу. Лицами походили на цыган. Тот, что поменьше,

Горсть евро Цикл статей Вл. Финогеева 2

нес в руках кошелек, рылся в нем. Поравнявшись с нами, он поскользнулся, взмахнул руками, из кошелька прямо нам под ноги полетели монеты, дождь из монет. Поезд тормозил. Вся компания резко остановилась рядом с нами. Вертлявый закричал: «Ой-ой-ой, помогите собрать, пожалуйста, нам сейчас выходить». Мы, как добросердечные граждане, нагнулись, стали собирать деньги. Это была не мелочь, а монеты достоинством один-два евро. Набрав несколько, я высыпала их в ладонь парня. Наклонилась за новой порцией. Поезд остановился. Когда я выпрямилась, никого не было. «Ну вот, — огорчилась я, — недособирали деньги, а их нет». «Выскочили они», — сказал муж, держа в ладони монеты, — видимо, торопились». Поезд тут же поехал. Некоторое время молчали. «Что с деньгами делать?» «Возьмем себе, не выбрасывать же, тем более что это практически не деньги», — сказал муж. — «Неудобно». Я смотрела на мужа. Он на меня. Что-то изменилось. Я не могла понять. Что-то заныло под сердцем. Муж опустил правую руку на сумку, которая стояла у его левого бока. Рука опустилась на сиденье, не встретив сумки, ощутив шероховатую ткань кресла. Мы оба посмотрели туда. Сумки с документами, билетами, кредитными картами, ключами не было. Кровь отхлынула от лица. Я не верила. Муж нагнулся посмотреть, не упала ли?

Посмотрел под креслами. Я смотрела на пустое место. Я так ясно, так четко видела в своей памяти эту сумку, что не могла отделаться от мистического ощущения, что этого не может быть. На наших карточках все наши деньги. Я оглядывала кресла кругом в надежде увидеть ее строгую прямоугольную форму. Ничего. «Надо позвонить в банк и заблокировать карты, — сказал муж. — Сумку украли. Причем надо поторопиться. Телефон банка у тебя на мобильном». Я включила телефон, ничего не могла разобрать на экране. Я перестала видеть, внутри все тряслось. «Надень очки», — сказал муж. Руки дрожали, я не могла набрать номер. Боже! Неужели они успеют раньше? Наконец нужный набор цифр появился на экране. Гудков не было, телефон сообщил, что дозвониться невозможно. Нет связи. «Нет связи». — «Попробуй еще раз, хотя, возможно, сигнал специально подавляется в поезде». Я не смогла дозвониться. Прошло полчаса. «Ну что, плакали наши денежки», — сказала я. «Необязательно, это время обеда, ничего нигде не работает, банки в том числе». Когда мы въехали в аэропорт, связь возобновилась, я сообщила банку о краже карт: «Узнайте, не сняли ли с них деньги?» — «Фамилия, номера карт?» — «Не помню». — «Пароль?» Я назвала слово. Через несколько долгих секунд голос ответил: «Никаких списаний с карт не было. Карты будут заблокированы». — «Спасибо. Слава Богу, успели, — вздохнула я. — Ну хоть что-то». «По всей видимости, — произнес муж, — поездка в Мадрид отменяется. Без паспортов еще можно обойтись, а вот без билетов вряд ли». «Надо сообщить в полицию», — сказала я. Мы обратились к первому полицейскому, которого встретили в здании аэропорта. Тот привел нас в отделение. «О да, — сказали блюстители закона, — на этой станции часто воруют. Надо быть внимательнее». «Спа­сибо», — сказала я. «Вот это забота о гражданах, — сказал муж по-русски. Затем обратился к полицейским: — А поймать их не пробовали?» — «Мы знаем, кто это делает, но поймать пока не получается». Они составили протокол, мы подписали. Нам выдали справку об утере паспортов. «Еще совет. О деньгах можно забыть. Сколько там было? Тысяча евро? Мы сожалеем. Паспорта тоже не вернут. Если кто-то будет звонить, предлагать документы, на контакт не идите». Мы вышли. «Ловко нам обменяли тысячу евро на горсть мелочи, — сказал муж. — Да, деньги под ногами — плохая примета».
Нарушения, которые обозначают соприкосновения с нехорошими людьми и кражи, выражены в данном случае локальным подъемом папиллярного рельефа (рис. 4, черные точки и пятна в красных кружках). Эти нарушения узора входят в группу нарушений А2.

 

 

 

Дополнительная информация