Дополнительный свет

Дополнительный свет.

Ты чего в таком дауне?» Я вздрогнула от неожиданности — Игнатий. Откуда он взялся? Как из-под земли. Или с неба? Он улыбался: «Денек смотри какой, супер!» Я невольно огляделась. Мягкий теплый свет был кругом. Прекрасный день конца лета. «Да-да, конечно», — я попыталась улыбнуться. Получилось. Несколько минут назад рассталась с девчонками, Настей и Верой. Встретила случайно, они бежали, веселые, навстречу. «Ой, Лен, привет! Ты здесь? Мы думали, ты еще в деревне». — «Позавчера вернулась. До занятий — неделя, пора». «А мы — за город на три дня, — сказала Настя. — Я с Пашей, а Верка с Ником». Вера уточнила: «У Пашки, короче, родители свалили в Испанию на неделю. Дача свободна, прикинь». — «Здорово». «Тебя не берем, — отрезала Настя, — у тебя ведь парня нет». Я помотала головой. «А одиноких девочек не берем», — захихикала Настя. Они заржали, переглянулись. «Не больно надо,— сказала я, — подумаешь». Я подняла глаза на Игнатия, потрясла головой, отгоняя разговор. «Да девчонок встретила, Настьку с Веркой», — невольно вырвалось у меня, я махнула рукой назад. «Тупые они,—отвечал Игнатий, улыбаясь, — чего с них возьмешь». Вдруг, как-то непонятно посмотрев на меня, произнес: «Может, ко мне загребем, кофейку примем». Я потопталась, незаметно оглянулась по сторонам: «Я тороплюсь». «Тогда по чашечке, — он подмигнул, развел руки, — да и сестра дома». Я кивнула: «Да, ненадолго». Он подтвердил: «Разумеется. Я тут рядом живу, да ты знаешь». Я знала дом. Мы быстро прошли дворами. Игнатий был старше, на втором курсе, я только готовилась учиться в колледже. Он был высокий, спортивный. Почему-то идти рядом было приятно. Без всякого мотива, и где именно это приятное находилось, тоже неясно. Просто хорошо. Мы вошли. «А где Лиля?» — спросила я. Игнатий окликнул: «Лиль, ты где?» В ответ — молчание. У меня в голове пронеслась скомканная картинка, я не сумела рассмотреть, что там, она падала вниз, застряла в сердце. Игнатий хитро улыбался: «Ну, может, вышла куда. Она не может без дела сидеть, неугомонная, и это большое заблуждение с ее стороны». Он вскинул вверх палец. «Я тебе вот что скажу, — начал было Игнатий, прервался, — слышь, для кофе все в буфете, доставай, будь как дома, да, так вот, мы ведь тут для чего собрались». «Для чего?» — резко оглянулась на него я. «Да я не о нас. Я вообще». — «А-а». — «Мы тут для того, чтобы отвыкнуть от работы, отвязаться. Надо научиться ничего не делать. Тех, кто не может без работы, ссылают на Землю. Не работать—это самое сложное. Не работать—это значит отдыхать. А что такое отдыхать? Это — развлекаться. А что такое развлекаться?» Он подошел ко мне, положил руку на плечо, заглянул в глаза. Взгляд изменился, не такой, как на улице. Зрачки расширились, глаза казались бездонными. Во мне шевельнулась тревога. Я не понимала, что он собирается делать. Чуть-чуть отстранилась. Я чувствовала: он говорит неправильно, вес не так. Мне казалось, я знаю, как правильно, но выразить, как должно быть, — не могла. «Да ты присядь, присядь», — усадил он меня. «А кофе?» — возразила я, тем не менее садясь. «Кофе? Кофе не убежит». Рука его гладила мое плечо. Ручейком в живот втекала мятная струйка волнения. На всякий случай я решила ввязаться в полемику: «Мне всегда казалось: отдыхать не самое трудное». Он посмеивался: «Привычка, глупая, дурацкая привычка — работать. В рай берут только тех, кто не работает, это великая китайская мудрость». Он был воодушевлен и дышал часто. Сел рядом, положил руку на бедро. Мое сердце забилось сильно-сильно. Я отодвинулась: «Вообще, меня мама просила шланг купить». — «Какой шланг, ты чего?» — «У нас вчера потекло под мойкой. Вызвали слесаря. Он пришел, говорит, надо трубу менять, но проще гибкий шланг поставить. Мама меня послала купить. Я пошла, но сначала Настю с Верой встретила, а потом тебя». Он недоумевая: «И чего?» — «Я маме должна позвонить, что задерживаюсь». Он посмотрел на меня. Будто у меня на лбу, как на экране, бежала строка и он читал ее как согласие. Я спросила себя, нравится ли он мне. Мы познакомились три месяца назад в одной компании. Он был веселый, умный, оригинальный. Черные волосы торчали в разные стороны, глаза как угли. До этого момента мне никто особенно не нравился. Вернее, так: мне нравились, но по-другому, например, увидишь красивого парня—хотя это редко бывает—и глазам нравится смотреть. Я и думала, что это и есть нравиться. А когда увидела Игнатия, он пролетел сквозь глаза внутрь, и внутри — трепет, которого я не чувствовала никогда. Он мне сильно нравится. Я постучала по кнопочкам телефона, набирая первые попавшиеся цифры. Возникли гудки, никто не отвечал. Игнатий ждал, молчал. «Чего-то ее дома нет», — солгала я. Я не хотела говорить с мамой. Не сейчас. Я положила трубку. Он подошел ко мне, обнял руками за голову и поцеловал в губы. Скользнул горячим следом к шее. Все кругом плавилось, как воск. Я из последних сил уперлась руками в его грудь и удержала на расстоянии. Он отстранился, недоумевая. Я спросила шершавым языком: «Я тебе хоть нравлюсь?» Он закивал.
«Конечно, нравишься! Ты разве не видишь? Я люблю тебя», — прошептал он тихо в самое ухо. Через час мы лежали, глядя в потолок. Ну вот, что-то важное произошло. Но я не чувствовала в себе этого важного. Может быть, почувствую позже? «Ты меня любишь?» — спросила я. Он нашел мою руку, пожал. «Очень». Помолчал. «Я очень тебя люблю». Я оделась. Он проводил до двери. «Увидимся», — сказал он. «Конечно», — сказала я. Я спускалась по лестнице. Внутри было немного пусто. Незаметно. Чуть-чуть. Мы с Игнатием еще несколько раз встречались, но «кофе» больше не пили. Встречи постепенно сошли на нет. Ощущение важного так и не наступило. Игнатий убывал, как свет Луны. Свет то сильнее, то слабее, но никогда не исчезает полностью. Я ни о чем не жалела. Была сладкая грусть знать, что за краем Земли всегда плывет странное небесное тело. Оно взойдет, и в пустоте вспыхнет светлая нить непройденного пути. Прошло несколько лет, я уже год была замужем за другим. Однажды в колледже зашла в преподавательскую, договориться с нашим историком зачет сдать. Его не было. На столе лежала очень толстая книга. Она была раскрыта. Я украдкой заглянула. Глаза уткнулись в кусок текста. Там было написано, что отказываться следует не от работы, а от ее результата, чтобы обрести внутреннюю свободу от деяния. Тут вошел историк, и мне было неудобно читать дальше».

Дополнительный свет Влидимир Финогеев

Линия Влияния достаточно длинная и заметная (рис. 4, желтый), чтобы стать маркером влюбленности. Однако, чтобы возникли отношения, поблизости нужна линия Судьбы.
Она, как видим, начинается выше (рис. 4, синий).
Линия Влияния входит в отдельно стоящий фрагмент линии Жизни (рис. 4,зеленый).
Первая любовь не имеет перспективы, но останется в памяти как странный, ни к чему не прибившийся кусок жизни.

 

Жизнь в зоне жизни

 

Жизнь в зоне жизни.

«Познакомились с будущим мужем за полгода до войны, Великой, Отечественной.
Сегодня уже надо добавить, а раньше было понятно, какой войны. За три месяца поженились. За месяц выехали в летние лагеря - он был военным, мы жили в военном городке под Москвой. Нам дали домик, маленький, продуваемый, летний, но нас тогда это не волновало - главное вместе и без соседей.
Сразу, как по радио пришло сообщение, он собрался и ушел. Вернулся ночью. Сказал: «Завтра - на фронт».
Утром рано взял вещмешок, мы простились, и он вышел. Мне казалось ненадолго. Думалось, скоро увижу. И он так считал, не надолго, мол, ждать. Сижу дома, объявляют, чтобы не выключали радио, потому, что будут сообщать, что делать. Через полчаса, может, девчата - офицерские жены - целой толпой ввалились в комнату. Мы давай друг другу рассказывать, кто что знал. Потом Зина, она отчаянная была, говорит: «Побежали, мужей проводим», хотя нам это запретили. Мы со всех ног под командованием Зинки несемся к месту, откуда их отправляли. Там оцепление из солдат - не пускают. Мы в обход, через песок пробрались и - к машинам. Нашла я своего Колю, но стал делать знаки, чтобы, мол, не подходила. По лицу догадываюсь, неудобно ему, что жена приказ нарушает. Молодые были, глупые, а он только первое звание получил. Стою поодаль.
Сели они в машины, повезли их, сердце екнуло, что как не вернется, хотя до этой минуты чувствовала, что не могут его убить. Слезы текут, ничего не могу с собой сделать. Тут другие бабоньки появились, все ревут.
Через месяц получила от него весточку. Потом нет и нет от него писем. Полгода проходит. Ничего не знаю, где он, что с ним. Вдруг извещение - пропал без вести. Я спокойно это приняла, но в груди все задрожало. Потом приходит похоронка, мол, убит, пал в бою таком-то. Я не верю. Разрываю на мелкие кусочки в ведро. Прилепилась к тому, что без вести пропал, а значит - жив. Приходит еще одна похоронка. Я ее туда же. Больше не приходило.
Война закончилась. Победа! Радости было! Мужья возвращаются. Моего нет. А до этого, после похоронок ко мне стали свататься, и родня - подруг то не было, всех эвакуация разметала - настаивала: выходи, мол, замуж. Но я говорю: «Нет, жив». «Какое жив! - кричат. - после двух похоронок-то?» - А я говорю: «Нет, не выйду замуж».
Вдруг письмо в ноябре 45-го от мужа. Пишет, что был в плену. А теперь в каком-то лагере. Я собралась - и туда. Отпустили его, и мы вместе вернулись домой. Стали жить, работать. Однажды приехали за ним ночью и забрали. Передать не могу, что со мной сделалось. Наутро вернулся, говорит: «Просто проверка, бывших пленных проверяют» Так еще пару раз было. Как-то забрали, а наутро он не пришел. Я - в органы. Что, как, где? Мне следователь говорит, мол, засудят его, как врага народа, но потом наклонился ко мне и говорит тихо: «Делу можно помочь» и глаза делает многозначительные. Я поняла и понеслась за деньгами. Не домой - дома денег нет. Собрала по знакомым триста рублей. И назад. Вхожу, кладу сверток следователю на стол. Тот развернул, посмотрел, вызвал милиционера и говорит: «Арестовать ее, она мне взятку предлагает». Меня в камеру. А к этому времени муж мой, оказывается, давно дома был и меня поджидал. Его отпустили. А я в тюрьме. Нашли мне адвоката. Та говорит: «Этот следователь никогда меньше тысячи не берет, а ты ему триста. Вот он и завел дело. Ну, если он такой подлый, то и ты ни в чем не признавайся, говори: деньги для мужа несла, и на обертке, мол, было написано: «передать мужу» и фамилия».
Суд оправдал меня. Вернулась домой. С тех пор никогда с мужем не разлучались. Прожили тридцать девять лет вместе».

Жизнь в зоне жизни По словам Финогеева

По индийским наблюдениям, если линия здоровья соединяется с линией привязанности или, иначе, линией Брака, то отношения, связь с мужем (или женой, если рука мужская) являются для данного лица самой важной, самой ценной, самой дорогой частью жизни.
Такой, как само здоровье.
Вилка с мощной восходящей ветвью свидетельствует о будущем вдовстве и отказе от самой мысли нового замужества.
Однако толкование не является однозначным.
При других показателях, например дефектных или отсутствующих линиях влияния в зоне Венеры, которые выражают стабильность связи, или других указаний на несчастливый брак, данный рисунок трактуется как:
а) хотя брак не состоялся, жена не может уйти от мужа, в силу того, что ее материальный статус полностью зависит от мужа.
Или она думает, что зависит.
Если это мужская рука, то он не оставляет жену из-за карьерных или профессиональных интересов, хотя материальные соображения тоже могут иметь место;
б) партнер может стать причиной или толчком к началу каких-то заболеваний у обладателя знака;
 в) страсть к партнеру так велика, что может заболеть от любви.

Геометрия провала

Геометрия провала - Владимир Финогеев - "7 Дней"

Это было в эпоху до мобильных те­лефонов и пейджеров. А начиналось незатейливо, даже   невинно. С  утра подходит мой коллега и просит: «Слышь, мне на­до срочно бумагу в ЦК закинуть,  будь  другом, подпиши письмо у шефа и сдай в экспедицию, там до десяти, ты же знаешь, я не успеваю». Протянул бумагу и исчез. Иду к ше­фу.

 

ГЕОМЕТРИЯ ПРОВАЛА

Тот подписал и гово­рит: «Это кстати, что ты зашел.  Ира, секретарь, заболела, окажи услугу, соедини меня с Кости­ным. Вот телефон». Пять минут бесполезно накручивал    диск. Выходит |шеф: «Ну? Занято. Ладно, зайди ко мне». Захожу. Шеф говорит: «Звонили оттуда,   —   и   он   ткнул пальцем  в  потолок,  — просили принять одного друга на три дня. Он про­ездом.   Подготовь   про­грамму пребывания, включи встречу с нашим председателем президи­ума. Отравить его надо тридцатого. За наш счет». «А когда он приезжает?» — спрашиваю. — «Зав­тра». — «Завтра? Да как же я успею? Машина нужна, гостиница,   про­грамму организовать» — «Гостиница ему не нужна, это ЦК делает, он здесь уже останавливался». — «Ну, хорошо, а заявку на машину за три дня пода­вать надо». — «Ну, ну, — шеф спокоен, — на лич­ных контактах, а заявку дошлем. Встретишь его на вокзале. Поезд номер два из Ленинграда, вагон два». Иду к себе. Догова­риваюсь с автокомбина­том насчет машины. Ко­нечно, мест на тридцатое нет. Умоляю и обещаю не остаться в долгу. Входит мой коллега и спрашива­ет: «Письмо в экспеди­цию забросил?» Черт, я и забыл про него. «Эх ты, — говорит, — давай сю­да». Не могу найти пись­мо. Куда я его задевал? Ладно, попозже найдет­ся. Входит шеф: «До Кос­тина  дозвонился?» Са­жусь за телефон. Занято. Повторяю. Свободно, но никто   не   берет.   Шеф подходит к моему столу. Берет трубку, набирает: «Алло. Николай Никола­ич, дорогой...» Все в от­деле глядят на меня и да­вятся от смеха. Шеф за­кончил, презрительно покачал головой: ну, все надо самому делать. Ухо­дит. Все в голос ржут. А коллега свое:   «Письмо нашел?» «Из-за твоего письма, мне вон делегацию навесили», — с досадой говорю я. Сажусь за телефон, договариваюсь о встрече с председате­лем на следующий день на 14.00. 

На следующее утро, в семь спускаюсь, жду ма­шину. Машины нет. Зво­ню в автокомбинат. Какая машина, ничего не знаем. Заявки нет. Я говорю, с диспетчером таким-то договорился, а заявка бу­дет. Сегодня не ее смена, а я ничего не знаю.
Бегу за такси. Да где ж его поймаешь в ту пору. Еду на вокзал на метро. Опаздываю на 15 минут. Перрон пуст. Еду в гости­ницу. Администратор со­общает: гость в номере. Коридорная говорит, просил не беспокоить.
Спускаюсь вниз. Адми­нистратор мне: «Вы такой-то? Позвоните по этому телефону». Вижу домаш­ний шефа. Шеф вне себя: «Гость нажаловался в ЦК, что его не встретили. Из-за вашей расхлябанности, я должен замечания полу­чать и т. д. и т. п.» 

Поднимаюсь в номер. Представляюсь, извиня­юсь, показывают про­грамму. Тот читает, половину вычеркивает, просит организовать другие встречи. На минуту рабо­таю Цезарем: улыбаюсь, киваю головой, про себя посылаю его к черту, про­кручиваю, как лучше от­казать, обещаю все сде­лать. Далее выясняю, что у него есть авиабилет на 29-е. Спрашиваю, поле­тит ли он этим рейсом. Отвечает утвердительно. Повторяю, уверен ли он: что хочет улететь именно 29-го. Уверен. Быстро звоню в отдел перевозок. Слышу: ну старик, через голову перевернулся, а место достал. С тебя сам понимаешь, и девочкам…» Извини, говорю, он летит 29-го. Последовала се­рия лингвистически очень простых фраз. В общем, сам теперь от билета от­казывайся. Хорошо гово­рю, сам откажусь.
Прошу гостя быть в холле ровно в 13.30, по­скольку без двадцати надо выехать на встречу. В 13.40 его еще нет. Звоню в номер. Никого. Кори­дорная отвечает — вышел. Жду. Без двух два деятель из дружественной державы появляется в холле. Лицо безмятежно и полно счастья. Может, го­ворю, вы позабыли, что у нас встреча. Нет он пом­нит. А что, какие-то проб­лемы? Ну что вы, какие у нас в СССР проблемы.

Опоздать на встречу с председателем президиу­ма на две минуты — это ЧП. Мы приехали на двад­цать позже, У шефа было такое лицо, что я понял это скажется не только на мне, но и на том, что от меня останется. Встреча, однако, состоялась. В хо­де дружественной беседы у гостя возникла идея за­держаться на денек. Меня попросили организовать. Звоню в отдел перевозок. Надеюсь, не отказались от моего билета? «Ради тебя старичок, сняли это место. Так что, сам пони­маешь...» — «Извини, он все-таки летит 30-го». Я подождал до первой пау­зы и вставил: «Ведро коньяку и кг шоколаду девочкам». Пауза: «И бутыл­ку виски», — «Идет». К ве­черу билет был. Програм­ма пошла не по резьбе. Сплошные накладки, ляпы и опоздания. Гость назва­нивал в ЦК, оттуда шефу. Тридцатого приезжаем в аэропорт, а самолет толь­ко что взлетел. Не удосу­жился я на время вылета посмотреть. Думал, как обычно, ан нет, вылет на два часа раньше. Хотел застрелиться и тут не по­везло. Вот и живу.

Геометрия провала

Виновник неприятно­стей — островок на ли­нии головы (рис. 1—2). Индийская традиция утверждает: если островок находится под средним пальнем — предстоит по­лоса невезения. С точки зрения физиологии при этом признаке отмечаются нарушения эндокрин­ной системы и - чаще — кишечника.
Владимир Финогеев

 

Целебная мена

Целебная мена.

 

«На пиджаке было пятно. Я не заметил. Утром надел пиджак, собирался на работу. «Что это?» — спро­сила жена. Я не понимал: «Где?» Ее палец уперся в лацкан. Я опустил голову: «Черт, новый пиджак! Ему три дня от ро­ду. Как я мог?!» «Снимай, почищу», — сказала жена. Я снял, взглянул на часы. Какое-то время еще было. Я подо­шел к окну. Порыв ветра нагнул ветви, сорвал несколько листьев. «А что это?» Я повернулся. Жена подняла руку, в кулаке зажат белый ком. Я удивился: «Что это?» «Это я те­бя хочу спросить, — произнесла жена, — и не разыгрывай удивление. Ты прекрасно знаешь, что это». — «Что?» — «Платок!» — «Какой платок?» — «Носовой!» Я недоуме­вал: «У меня не было платка. Откуда он?» «Хватит притво­ряться», — жена подходила ближе. Упругая волна раздра­жения поднималась. Я держал ее. «В чем и зачем мне при­творяться?» — «Я тебе объясню. Это не твой платок. Это вообще не мужской платок». — «А чей?» Жену это взбеси­ло. «Чей? Он еще спрашивает?! Ты издеваешься надо мной?!» — «Я??!!» «Ты! — она всплеснула руками. — Ка­кая наглость!» Уже нестерпимо хотелось заорать, затопать ногами, перевернуть стол. Я выдохнул, овладел собой и сказал почти спокойно: «Можешь ты объяснить, в чем де­ло?» Она сунула мне в лицо платок: «Это женский платок!» — «Ну?» — «Ну-ну! Баранки гну. Он пахнет духами!» — «Все?» — «Нет, не все. На нем следы губной помады». — «Ну и что?!» — «А то, что женщины целуют мужчин, а по­том вытирают платком следы». — «А, вот в чем дело. Так вот, я ни с какими женщинами не целовался, никто мне ничего не стирал, я сам не могу взять в толк, откуда у ме­ня этот платок». — «Да?» — «Да. Я не знаю, как он оказал­ся в моем кармане. Не знаю!» — «А что ты вообще зна­ешь?» Я насторожился. Вдруг вспомнилось, как недели две назад зазвонил телефон, я снял трубку, а там зловещее мол­чание. Жена: «А ты знаешь, что нашего ребенка уже два дня нет дома?» Сердце остановилось, я выдавил: «А где он?» «У бабушки, — выпалила жена с плохо скрываемым торжеством, — ты даже не заметил. Где тебе, когда ты две недели не был дома». Я изумился: «Я не был дома?» «Фак­тически, — жестко бросая слова, продолжила она, — ты приходишь каждый день в час ночи». — «Ну я же говорил, сейчас такой период на работе». — «А вчера?» — «Что вче­ра?» — «Ты пришел пьяный!» — «Пьяный? Ты не видела пьяных!» — «От тебя пахло вином». — «Я же говорил, от­мечаем день рождения нашего бухгалтера». — «Ты ниче­го не говорил». — «Я не говорил? Я говорил!» — «Говорил он! Позвонил в одиннадцать ночи». — «Не в одиннадцать ночи, а в десять вечера». — «Нет, я так больше не могу, — взорвалась жена, — все, я уезжаю к маме». Она бросилась в спальню и хлопнула дверью. Я не сдержался, рявкнул вслед: «Ну и проваливай!» На душе чудовищная досада. Внутренности тряслись от гнева. Надо же так довести! Как теперь работать?! Я поднял с пола платок. Понюхал — пахло духами. Дерьмо! Я сунул платок в карман. Взглянул на часы, черт! Опоздал! Нацепил плащ, бросился вниз. На машине уже не успеть — на метро. Надо разобраться, от­куда у меня этот платок. Было полное неведение. Вот уж действительно: ни сном ни духом! Надо сосредоточиться. Что было вчера? Вчера была вечеринка на рабочих местах. Отрывались умеренно. Я не напился, сознания не терял, меня никто не целовал, и я не целовался ни с кем. Хотя мог бы. Но не делал этого. Было несколько странных вещей, но гораздо раньше. Одна из них — приход новой сотруд­ницы. Впервые я столкнулся с ней в коридоре, я не знал, что она к нам. В маленькой красной шляпке, платье — от горла до кончиков ног. Лицо востроносое, глаза маленькие, рот непонятный. Первое впечатление: не нравится. Без вся­ких объяснений. Не нравится, и все. Не было тела. Каза­лось, что не было. Будто была голова и туфли, а между ни­ми ничего — платье. Или нет, под платьем — пружинки. Прошло несколько дней, она появилась в отделе, и это бы­ло другое существо. Тело у нее было узкое, змеиное, с неожиданно хорошей грудью, да, глаза маловаты, но рот пра­вильной формы, кожа нежная... Она оказалась изощрен­ной и магнетической. Суждения дерзки и странноваты. Когда она была рядом, будто воздух менялся: становился горячим, солоноватым, терпким. Она роняла взгляды, они были разные — то горный хрусталь, то битое стекло, то морская даль. Было ощущение, что соприкасаешься с тай­ной. Это тревожило и волновало. Глаз всех мужчин про­тив воли искал ее в пространстве. Ее звали Алина. Через пару недель утром на моем столе стояла, не лежала, имен­но была поставлена толстая книга. Под книгой лежат свер­нутый лист бумаги. Я посмотрел на книгу — «Граждан­ское право». Я взял лист, развернул. От руки было написа­но: Виктору Петрову. Я понял, что записка не мне. Я был не Виктор и не Петров. Петров сидел за столом рядом. Первым порывом было не читать, сложить и отправить на стол Виктора. Но глаз пробежал без спроса, было всего две строчки, нельзя не прочитать, автоматически. Я не собира­юсь отвечать на ваше непристойное предложение. Алина. Я призадумайся. Почему записка на моем столе? Она прекрас­но знает, где сидит Виктор. Зачем это сделано? Я положил записку на стол Виктора. И постарался выкинуть это из го­ловы. На вечеринке она подошла ко мне, сказала: «Вы ведь влюблены в меня?» «С чего вы взяли?» — спросил я, внут­ренне кусая губы: права, чертовка! «Все тут в меня влюблены», — и она обвела общество презрительным взглядом, и этот взгляд стал началом моего исцеления. «А вот у вас получится», — сказала она и отошла, не прибавив ни сло­ва. Рядом возникла Надежда Ивановна, старейший наш работник, шепнула: «Поосторожней с Алиной. За ней дур­ная слава, отбивает мужей у жен и бросает». И тут же ото­шла. Прокрутив эти воспоминания, я заключил, Алина специально подсунула мне платок в пиджак. Это было легко сде­лать, в начале вечеринки я снял пиджак и повесил его на стул. Ну, я с ней разберусь! Я подошел к турникетам, полез в груд­ной карман за бумажником, где хранился проездной. Вме­сто привычной толщины я вытащил плоскую книжицу — паспорт. Откуда паспорт? Я раскрыл и чуть не вскричал: Петров Виктор Сергеевич и его фото. Я был потрясен. По­рывшись по карманам плаща, нашел мелочь, купил кар­точку. Примчатся на работу. Виктор встал мне навстречу, протянул бумажник: «Возьми свой бумажник и отдай мне мой пиджак. Меня вчера весь день не было, пришел на ве­черинку в новом пиджаке, три дня назад купил, оказалось, у нас одинаковые. Классный пиджак. Ты, видать, тоже был в этом магазине». Я разразился ругательствами: «Черт, черт! Из-за твоего пиджака от меня жена ушла!» Виктор насупился: «Это как?» «Вот, — вытащил платок, — твой?» Он махнул рукой: «Ах это, да, — он оглянулся на Алину, — мой, да». «Старик, — сказал я, — сегодня едем к моей те­ще». — «Зачем?» — «Дорогой объясню. Главное, будь в этом пиджаке и храни платок». С женой мы помирились. Где-то в глубине я терялся в догадках: не спутай я пиджа­ков, Бог знает, как бы повернулась ситуация с Алиной».

Целебная мена Цикл статей Вл. Финогеева

Внутренняя линия Влияния на правой руке имеет раз­рыв с перехлестом (рис. 4 — желтый).

Есть поперечная линия, идущая от линии Головы (рис. 4 — красный, л. Го­ловы — зеленый).

Данная комбинация указывает на кри­зисный период в отношениях.

При разрыве с перехлестом партнер может уходить и какое-то время жить отдельно, однако наступает примирение.

Поперечная от линии Го­ловы свидетельствует: конфликты вызваны тем, что парт­неры не понимают друг друга, не включают голову, чтобы разобраться в нуждах и запросах другого.

 

Без права передачи

Без права передачи.

Через щели в шторах течет каша. Я приподнимаю голову, всматриваюсь: это не каша — это серое вещество рассвета. Опускаю голову. Голова шире подушки. Закрываю глаза. Под веками — нудная путаница. Прибой черных шаров-шлангов выталкивает обломки дня в мутных, дивных картинках. Меж ними сами собой ходят необъяснимые формы. Плавают мусором проблемы. Сознание расползлось муравьями. Я сшиваю края неизвестно чего. Не могу заснуть, нет сил встать. Я поднимаюсь, спускаю ноги на пол. Сижу на кровати, в глазах — горячие круги. Как прожить день? Это длится неделю. У меня ничего не болит. Я теряю силы, не сплю, еда не идет горло. Что со мной? Почему? Месяц готовлюсь к исповеди и причастию. Ежедневно подолгу читаю молитвы. Когда читаю, не чую тела, мне хорошо. Перестаю, возвращаюсь к нуждам дня — наваливается тяжесть на плечи. Мне плохо. «Боже, милостив буди мне грешной». Встаю на колени, произношу утренние молитвы. Выпиваю чашку чаю, одеваюсь, выхожу на улицу. Был май, за середину, восемнадцатое. Многослойные облака скрыли небо.
Съемки были непродолжительны, возвращаюсь домой, еще светло. Иду по улице. Вдруг резкая боль в правом бедре. Жаркая волна бежит по всему телу. Голова плывет. Боль не дает дышать. Что это? Откуда? Как? Смотрю на ногу, ничего не замечаю. Оглядываюсь — вокруг никого. Напрягаю волю, все силы, делаю шаг, другой, иду. «Господи, помилуй». Только бы работал лифт. Лифт работал. Вошла в прихожую, упала в изнеможении на банкетку. «Сейчас умру». «Кто там?»— доносится голос. «Мама, это я. Я сейчас». Мама болела, лежала, я ухаживала за ней. Стягиваю джинсы, осматриваю место. Маленькая кровавая ранка. Мне страшно. Это страх необъяснимости, непонимания. Откуда эта ранка? Мистика холодит сердце. Смазываю йодом. Иду к маме. Кормлю, помогаю подняться. «У тебя все нормально?» — спрашивает она. «Нормально, — отвечаю я. Тикает ранка в бедре. — Нормально, мама, все хорошо». — «Честно?» — «Да». После всех дел иду к себе. Черное вещество ночи струится в комнату. Тихо болит нога. Нудная, постоянная, тупая боль выматывает душу. Открываю молитвослов, негромко нараспев читаю, ухожу, убегаю от боли в ноге и от боли более глубокой, неосознаваемой, невидимой. «Владычице Богородице, воздвигни нас из глубины греховныя, и избави нас от глада, губительства... от тлетворных ветр, смертоносныя язвы и от всякого зла». Ложусь, сон смежает глаза. Сплю, кажется, пять минут. Просыпаюсь от боли в ноге. Молоточком стучит боль. Утро далеко-далеко, как вершина Эльбруса.
Одиннадцать дней боли. Я терплю, молюсь, прошу исцеления, хожу на работу, ухаживаю за мамой. Приближается исповедь, намеченная на 31 мая. Как выстоять службу, не представляю, нет сил. Тридцатого мая осматриваю больное место, слегка надавливаю. Вдруг — ужас— из-под кожи появляется черный столбик: что это? Мысли рванулись драконами — в ноге другое существо, загадочная, неизвестная сущность?! Искрами рассыпались страшные картинки конца, корчи, мук, развернулась черная бездна. Все выстрелом пронеслось. Надавливаю сильней — столбик растет, вылезает наружу. Дрожащими пальцами хватаю его. Тяну. Легко, как из масла выходит безобразная, ржаво-черная иголка. Вздох облегчения. Это иголка, всего лишь игла. Я всматриваюсь, она без ушка. Новая тревога, страх: неужели ушко осталось? Застряло в теле? Ощупываю, давлю, ничего не улавливаю. Надо идти в больницу. Кладу иглу в маленький пластиковый пакет с замком. Иду в травм-пункт, молю Бога, чтобы приняли, чтобы не было народа, чтобы работал рентген. Прихожу, коридоры пустынны, никого. Тут же принимает врач. Рассказываю врачу, показываю иглу. Он внимательно изучает предмет. Меня отправляет на рентген. Делают снимок. Инородного тела в ноге нет. Врач поджимает губы, качает головой: «Впервые в моей практике такой случай. Поставьте Богу свечку, что вы живы». Вновь земля уходит из-под ног. «Почему?» — «Могло быть заражение крови, через три дня вас не было бы в живых». Я вышла, терзаемая противоречивыми чувствами. Плавно на меня снизошло обновление. Я поняла, не сознанием, чем-то более широким, основательным, благодарность наполнила душу. «Господи, излечилась по слову Твоему!»
Утром тридцать первого пошла в храм. Взяла с собой иглу — показать духовному отцу и подругам. Иглу положила в пакетик, плотно закрыла замок, заклеила скотчем. Прошла исповедь, службу отстояла на одном дыхании. Причастилась. Ощутила прилив сил. Чувствую радость, умиление. Необыкновенное единение со всеми, кто находится в храме. Никакой боли в ноге. Нет и следа. Ощущение, что все это привиделось в страшном сне. После службы рассказываю о случившемся: «Сейчас покажу иглу». Лезу в сумочку, вынимаю пакетик. Пакетик закрыт, так же заклеен скотчем, только внутри ничего нет.
Я умолкаю, в голове нет мыслей, в голове прозрачная пауза. Исследую пакетик, дырки нет, лезу в сумочку, если игла вышла, то в кармашек сумки. Ничего. Немота склеивает губы. Как это понять? Куда она делась? Как игла вошла в тело, если рядом никого не было, как и куда она исчезла? Что же это было? Может, это было чудо для меня одной? Испытание духа. Опыт веры. Личный, только для меня».

Без права передачи

Повреждение правой ноги, по Д. Стояновскому, выводится пересекающей линией в основание безымянного пальца правой руки (рис. 4, зеленый).
В отношении чудотворного исцеления у нас есть некоторые затруднения.
Тема изучена недостаточно, у нас нет статистически подтверждаемых стигм.
Правда, в индийской традиции есть рисунок, выражающий помощь высших сил и их покровительство, он принимает на руке вид призмы.
Такой рисунок мы можем наблюдать в окончании восьмого поля (рис. 4, красный).

 

Дополнительная информация