Иллюзорный остаток

 

Иллюзорный остаток.

 

«Надо же, совершенно не испытываю тяги к оружию. Во всяком случае, ничего патологи­ческого». Мать смотрела непонимающе: «А почему ты должен испытывать тягу?» — «Ну как же? Ты сама рассказывала». — «Что я рассказывала?» — «Во мне тогда было шестьдесят сантиметров роста и полпуда весу. Помнишь, чтобы покормить меня, ты забира­лась в оружейный шкаф». Мать рассмеялась: «По­мню, как не помнить. Жили тесно. Казарма, солдаты, поневоле спрячешься. Тогда прятались. Не то, что сейчас». «Я и говорю — кругом предметы настоящей мужской работы: автоматы, карабины, гранаты». «Да какое там, — мать рассмеялась опять, — шкаф пустой был». «Да? — я почесал затылок. — Все равно когда-то они там стояли и потом — запах ружейного масла. Нет, нет, должен был впитать с молоком матери. А почему-то не впитал».

Я отошел к окну. На площади, вытянув руку, сто­ял высокий человек. Из камня. Рука длиннее, чем нужно. Дабы подчеркнуть важность пути, направле­ние которого указывала рука. Теперь выяснилось: это был памятник. Просто памятник, а не указатель. За исполинской фигурой открывалась набережная, за ней — река. Высокий противоположный берег. Слева белеют строгие здания монастыря.

Я вернулся к столу. Мать пила чай. Я сел: «Не знаю, утром вспомнился кусочек детства. Будто увидел. Про­крутилось в голове, как в кино. Отец застегивает пуго­вицу у горла. Оправляет ремень с кобурой. Вытаскивает пистолет. Чем-то щелкает. Я в это время лежу за поро­гом, подглядываю. Играю в шпионов. Прячусь от отца. Отец выходит, поправляет на ходу фуражку. Потом как по волшебству переношусь в казарму. Солдаты моют пол. Я мешаюсь под ногами. Со мной обходятся терпели­во: все-таки сын начальника. И тут же вижу себя в ка­ком-то корыте. Корыто волоком тащится по земле. Оно привязано к сизому дыму. В корыте полно народу. Жирная, хлюпающая глина по краям корыта». «Да ты все спутал».

— «Нет, подожди, сейчас. Мы скользим в корыте по жидкой грязи. Это я хорошо помню. Я реву. Вокруг ме­ня черный колючий вихрь. Я в черном облаке. Лицо го­рит от боли. Мне жутко и страшно». «Да это комары», — удивляется мать моему виденью. Я поднимаю палец, боясь сбиться: «Погоди, погоди, я помню. Навстречу по дороге шла высоченная баба, у нее не было головы. Вместо — на плечах стоял белый самовар. А за спиной — метла. На нее набросились, сняли с нее самовар, он смялся, а у бабы образовалась голова с черной бородой. Самовар надели мне на голову. Я стал задыхаться и за­орал во все горло от ужаса». «Господи! — воскликнула мать. — Чего ты напридумывал. Это мужик ехал на ло­шади. Бесконвойник. За спиной у него был карабин. А на голове накомарник из белой марли. Его остановили, сняли накомарник, надели на тебя. А ты — орать. Ты был кроха совсем — ничего не смыслил». «Да как же, я все помню!» — «Ничего себе, помнит он! Ты все сме­шал. Из разных мест. Корыто действительно было. Так мы добирались до места в тайге, где лагерь располагал­ся. Отец был туда назначен начальником колонии. Вес­ной и осенью ни на чем не проехать. Большое металли­ческое корыто привязывалось к трактору. В корыте — скамейки, человек пятнадцать помещалось. Ехали ча­сов пять. Взрослые едва выдерживали, где уж детям». «Потом, смотри, это мне все сегодня утром припомни­лось. После корыта опять казарма, где полы моют сол­даты. Голые руки по локоть. Палки с темными тряпка­ми. Потом вдруг страшный шум. Барабанная дробь. Беготня. Солдаты раскатывают рукава. Бегут к зеленому ящику. Достают ружья. Сверкают клинки. Я бегу за ни­ми, пытаюсь схватить ружье. Мне не дают. Я ругаюсь на это чрезвычайно. Все выбегают на улицу. Бегут к воро­там. Ворота открываются. Справа и слева от ворот за­бор — аж до самого неба. Я хватаю палку — это мое ру­жье — и бегу за всеми к зеленым воротам. Тут у меня с ноги соскакивает тапка. Я останавливаюсь, роюсь кру­гом, ищу — не нахожу. Думаю: фиг с ней! Бегу в одной тапке, помню, как шелковая пыль просачивается меж пальцев. Натыкаюсь на закрытые ворота. Закрыл их солдат. Я набрасываюсь на него, требую открыть, про­пустить меня. Угрожаю. Сержусь. Наставляю на него палку. Ничего не помогает. Он непреклонен. Потом тут же вижу отца. Его, поддерживая, ведут солдаты. Одеж­да свисает белыми клочьями, лицо в крови, фуражки нет. Вот что я помню». «Ты смотри, — мать поднимает брови, — не думала, что ты помнишь. Бунт у нас слу­чился в колонии. Одного вора в законе приказано бы­ло в изолятор за провинности поместить. А зэки давай его прятать. Ну, отец и отправился на зону. Стал разби­раться. Там на них напала целая группа! Даже пистолет не успел вытащить. С ним было двое всего. Отбивались, да силы неравные. Часовой с вышки увидел, дал оче­редь. Охранную роту подняли по тревоге. А ты, значит, за ними увязался?!» — «Ну как же, на помощь батяне спешил». Я посмотрел ей в глаза: «Сильно их побили?» Мать сжала руки: «Да, серьезно. Если бы не подоспели солдаты, бог знает, что было бы».

Я отошел к окну. По реке против течения плыл се­рый буксир. Я спросил, не поворачиваясь: «А нако­марник, значит, просто отобрали у мужика?» Мать вздохнула: «Время было такое».

 Иллюзорный остаток По словам Финогеева 

Над линией Рождения обладателя (рис. 3—4, жел­тый) наблюдается большое прямоугольное образова­ние (рис. 4, красный).

Первые детские годы прошли в некотором смысле с ограничением свободы.

Ребе­нок жил в глухих местах при лагерях, поскольку отец назначался их начальником.

Линия матери проходит сквозь прямоугольную фигуру (рис. 4, синий).

Железная мелочь

 

Железная мелочь

 


Железная мелочь По словам ФиногееваЖелезная мелочь 31.10.02
Во сне приснился странный металлический фрагмент. Он был очень твердый и с ребром. Почему твердый — не знаю. Фрагмент был частью чего-то большего. Даже огромного. Так что дух захватывало. Я некоторое время сидел на кровати, гадая, что это может быть. В голову ничего не приходило. Почему я об этом думаю? Обычно я и снов-то не видел. Если и видел, то они не вызывали такого интереса, как этот металлический кусок чего-то. Я почему-то желал разгадать, что это за форма и к чему она приделана?
Я ехал на работу в метро. На метро езжу нечасто. Теперь пришлось — вчера машину сдал в ремонт. рычаги, шаровые, почему-то не успели, сказали, завтра будет готово. Завтра — это сегодня. После работы поеду. В данный момент стою в вагоне. Держусь за поручень, качаюсь из стороны в сторону. В детстве метро нравилось, а потом не очень. Теснота. Но сегодня мне почему-то хорошо. Как в детстве. Люди кругом какие-то интересные. Я к ним присматриваюсь и не могу вычислить, чего же в них интересного. Люди как люди. Хмурые, неулыбчивые. Метро им не нравится, а может, не только метро. Но все-таки что-то особенное разлилось вокруг. Вскоре улавливаю, что дело не в людях. Во мне, внутри меня происходит что-то новое, необычное. И это связано с металлическим фрагментом из сна. Словно я что-то открыл. Нет, не открыл, но открою.
Выбегаю наверх, и надо мне перейти улицу через трамвайные пути. Подходит трамвай. Я на него смотрю и столбенею. Если бы кто сказал мне, что я в один момент на улице вроюсь в землю и замру, не поверил — но вот. Взгляд от корпуса трамвая метнулся вниз на колеса и — бац. Именно — бац. Я столбенею. В ту самую секунду давешний сон развернулся передо мною. Металлический фрагмент встал на место. А куда он встал
— было колесо. Трамвайное колесо. А это ребро, которое я видел, — выступающая часть обода колеса, которое ложится в канавку в рельсах. Мне приснилось огромное трамвайное колесо. И мне стало ясно почему огромное. Потому что я смотрел на это колесо с очень близкого расстояния. Ребро колеса было у моего подбородка, у шеи. Голова лежала по одну сторону рельса, а тело по другую. А на шею наезжало колесо. Оно подкатилось к шее, и глаз уперся в это выступающее ребро и обозревал его снизу вверх, и не мог охватить всего колеса и видел только фрагмент. Проснувшись, я и удержал этот фрагмент железа. Сон разворачивался от конца к началу. Будто была зима. Мать несла меня на руках. Я был, завернут в одеяло. Она бежала на трамвай, упала, я вылетел из рук, заскользил под трамвай. Это было так живо: я будто на мгновенье опять заснул. Тело сковало сном, я видел, как колесо накатывает на шею, я остолбенел, задрожал и покрылся испариной.
Я доплелся до скамейки на остановке и сидел минут пять. И тут электрический разряд прошел сквозь мозг, я понял то, что я видел во сне, сном не было.
После работы я забрал машину и поехал к матери за город. Мать обрадовалась, засуетилась, собирая на стол. «Ма, а скажи, ты роняла меня под трамвай»? Она выпрямилась, в ее глазах было удивление и страх: «Кто тебе сказал?» — «Никто, я вспомнил». -~ «Ты не можешь этого помнить». — «Почему?» — «Тебе было месяца три от роду». — «Расскажи». — «Не хочу». — «С чего это?»
— «Всю жизнь молчала. Отец и тот не знает». — «А чего скрывать?» — «Ты не понимаешь, мне подумать страшно об этом!» — «И все-таки, как это произошло?» Мать начала неохотно: «Зимой это было. Темно. Заторопилась на трамвай, на ледышку или на что наступила, рухнула, а ты и вывернись из рук — и прямо под трамвай. Он к остановке подходил, слава Богу, тормозил уже. Тут все закричали: «Ребенок под колесами!» Трамвай встал резко. Тебя вытащили. Что бы могло быть — подумать страшно. Лучше не думать, ни одной мыслью не касаться». Я сказал что-то ободряющее. С одной стороны, было облегчение: ну вот — узнал. Теперь все понятно. С другой -я был разочарован. Ждал, надеялся узнать что-то важное. Но важного не было.
Через неделю я возвращался из загорода. Вечерело. Шел со скоростью сто десять. Серая лента асфальта въезжала под автомобиль и будто исчезала под ним, будто не имела продолжения сзади, уходила в никуда. Вдруг справа, спереди, снизу почувствовалась вибрация. Периодический шум. Я подумал, что наехал на обочину. Взял влево, сбросил газ - шум усилился. Проколол
шины, осмотрел колесо. Все в порядке. Заглянул под днище, тяги и рычаги на месте. Поехал дальше, напрягаясь, ловя посторонние звуки. Они были. В чем дело? Только что из ремонта, и вот. Я обратил внимание, что если ускоряться, шум пропадает, но если сбросить газ, постукивание тут же проявляется. Но все время ускоряться нельзя. Еду, оно стучит, и я не знаю, что делать. Кругом лес. Авось ничего. Авось доеду. Скоро город. Ничего дотяну, Стук усиливается. Еду как по перекладинам. Вылезла цепочка мыслей: По перекладинам, как по шпалам. На шпалах —рельсы. По рельсам ходят трамваи. Колеса наезжают. Я решительно останавливаюсь. Подхожу к правому колесу, снимаю колпак. Болты, крепящие колесо, отвернуты. Заворачиваю болты, выезжаю на дорогу. Никакого стука. Отгоняю от себя мысли. Что могло бы быть? Что бывает, когда на скорости сто машина теряет колесо? Стараюсь думать о важном. Не могу решить, не знаю, произошло оно или не произошло».

По одному из традиционных взглядов поперечная линия в основании ладони обозначает рождение обладателя в материальный мир. От этой линии начинается судьба человека. На правой руке: над поперечной линией (рис. 3—4, зеленый) располагается заметная крестовидная фигура (красный). Это один из знаков, выражающих нарушение системы самосохранения. Снижение безопасности происходит вскоре после рождения. Эта фигура находится на одной линии с другой крестообразной фигурой, образованной линией поездки и коротким пересечением (рис. 3—4, линия поездки—желтый, пересечение — красный, линия жизни — синий), что трактуется как опасность в поездке. Возраст действия знака определяется по линии жизни в точке, из которой истекает линия поездки: в нашем примере — 37 лет. Поскольку два крестика расположены на одной линии (рис. 4, синий пунктир), есть «резонансность», воспоминание о первой опасности послужило предупреждением о более поздней.
Владимир ФИНОГЕЕВ

Меняли рычаги, шаровые, почему-то не успели, сказали, завтра будет готово. Завтра — это сегодня. После работы поеду. В данный момент стою в вагоне. Держусь за поручень, качаюсь из стороны в сторону. В детстве метро нравилось, а потом не очень. Теснота. Но сегодня мне почему-то хорошо. Как в детстве. Люди кругом какие-то интересные. Я к ним присматриваюсь и не могу вычислить, чего же в них интересного. Люди как люди. Хмурые, неулыбчивые. Метро им не нравится, а может, не только метро. Но все-таки что-то особенное разлилось вокруг. Вскоре улавливаю, что дело не в людях. Во мне, внутри меня происходит что-то новое, необычное. И это связано с металлическим фрагментом из сна. Словно я что-то открыл. Нет, не открыл, но открою.
Выбегаю наверх, и надо мне перейти улицу через трамвайные пути. Подходит трамвай. Я на него смотрю и столбенею. Если бы кто сказал мне, что я в один момент на улице вроюсь в землю и замру, не поверил — но вот. Взгляд от корпуса трамвая метнулся вниз на колеса и — бац. Именно — бац. Я столбенею. В ту самую секунду давешний сон развернулся передо мною. Металлический фрагмент встал на место. А куда он встал
— было колесо. Трамвайное колесо. А это ребро, которое я видел, — выступающая часть обода колеса, которое ложится в канавку в рельсах. Мне приснилось огромное трамвайное колесо. И мне стало ясно почему огромное. Потому что я смотрел на это колесо с очень близкого расстояния. Ребро колеса было у моего подбородка, у шеи. Голова лежала по одну сторону рельса, а тело по другую. А на шею наезжало колесо. Оно подкатилось к шее, и глаз уперся в это выступающее ребро и обозревал его снизу вверх, и не мог охватить всего колеса и видел только фрагмент. Проснувшись, я и удержал этот фрагмент железа. Сон разворачивался от конца к началу. Будто была зима. Мать несла меня на руках. Я был, завернут в одеяло. Она бежала на трамвай, упала, я вылетел из рук, заскользил под трамвай. Это было так живо: я будто на мгновенье опять заснул. Тело сковало сном, я видел, как колесо накатывает на шею, я остолбенел, задрожал и покрылся испариной.
Я доплелся до скамейки на остановке и сидел минут пять. И тут электрический разряд прошел сквозь мозг, я понял то, что я видел во сне, сном не было.
После работы я забрал машину и поехал к матери за город. Мать обрадовалась, засуетилась, собирая на стол. «Ма, а скажи, ты роняла меня под трамвай»? Она выпрямилась, в ее глазах было удивление и страх: «Кто тебе сказал?» — «Никто, я вспомнил». -~ «Ты не можешь этого помнить». — «Почему?» — «Тебе было месяца три от роду». — «Расскажи». — «Не хочу». — «С чего это?»
— «Всю жизнь молчала. Отец и тот не знает». — «А чего скрывать?» — «Ты не понимаешь, мне подумать страшно об этом!» — «И все-таки, как это произошло?» Мать начала неохотно: «Зимой это было. Темно. Заторопилась на трамвай, на ледышку или на что наступила, рухнула, а ты и вывернись из рук — и прямо под трамвай. Он к остановке подходил, слава Богу, тормозил уже. Тут все закричали: «Ребенок под колесами!» Трамвай встал резко. Тебя вытащили. Что бы могло быть — подумать страшно. Лучше не думать, ни одной мыслью не касаться». Я сказал что-то ободряющее. С одной стороны, было облегчение: ну вот — узнал. Теперь все понятно. С другой -я был разочарован. Ждал, надеялся узнать что-то важное. Но важного не было.
Через неделю я возвращался из загорода. Вечерело. Шел со скоростью сто десять. Серая лента асфальта въезжала под автомобиль и будто исчезала под ним, будто не имела продолжения сзади, уходила в никуда. Вдруг справа, спереди, снизу почувствовалась вибрация. Периодический шум. Я подумал, что наехал на обочину. Взял влево, сбросил газ - шум усилился. Проколол
шины, осмотрел колесо. Все в порядке. Заглянул под днище, тяги и рычаги на месте. Поехал дальше, напрягаясь, ловя посторонние звуки. Они были. В чем дело? Только что из ремонта, и вот. Я обратил внимание, что если ускоряться, шум пропадает, но если сбросить газ, постукивание тут же проявляется. Но все время ускоряться нельзя. Еду, оно стучит, и я не знаю, что делать. Кругом лес. Авось ничего. Авось доеду. Скоро город. Ничего дотяну, Стук усиливается. Еду как по перекладинам. Вылезла цепочка мыслей: По перекладинам, как по шпалам. На шпалах —рельсы. По рельсам ходят трамваи. Колеса наезжают. Я решительно останавливаюсь. Подхожу к правому колесу, снимаю колпак. Болты, крепящие колесо, отвернуты. Заворачиваю болты, выезжаю на дорогу. Никакого стука. Отгоняю от себя мысли. Что могло бы быть? Что бывает, когда на скорости сто машина теряет колесо? Стараюсь думать о важном. Не могу решить, не знаю, произошло оно или не произошло».

По одному из традиционных взглядов поперечная линия в основании ладони обозначает рождение обладателя в материальный мир. От этой линии начинается судьба человека. На правой руке: над поперечной линией (рис. 3—4, зеленый) располагается заметная крестовидная фигура (красный). Это один из знаков, выражающих нарушение системы самосохранения. Снижение безопасности происходит вскоре после рождения. Эта фигура находится на одной линии с другой крестообразной фигурой, образованной линией поездки и коротким пересечением (рис. 3—4, линия поездки—желтый, пересечение — красный, линия жизни — синий), что трактуется как опасность в поездке. Возраст действия знака определяется по линии жизни в точке, из которой истекает линия поездки: в нашем примере — 37 лет. Поскольку два крестика расположены на одной линии (рис. 4, синий пунктир), есть «резонансность», воспоминание о первой опасности послужило предупреждением о более поздней.
 Владимир ФИНОГЕЕВ

Идентификация выбора

 

Идентификация выбора.

 

«Сказать «да» я не могла. Почему я не сказала «нет»? Я молчала. Пыталась понять себя. Это не удава­лось. А как это сделать — понять себя? Я силюсь распоз­нать, заглядываю себе в грудь, а там никакого ответа, там — неясность. Похоже на узкий длинный коридор без конца. Он растворяется в сером свете. Или нет времени сосредоточиться? Он смотрит прямо в глаза, приблизил свое лицо к моему. Губы его близко-близко. Это странно волнует. И больше тревоги в этом волнении, чем чего-то другого. Он произнес: «Я вижу, ты согласна». На его лице изобразилась улыбка. Я полетела в совершенно другом направлении, как теннисный мяч. Отброшен ракеткой, куда не гадал. Я задохнулась на миг. Точка возврата прой­дена, разверзлась иная судьба. Как мало времени про­шло с того звонка. Обычный звонок подруги. Голос ее — веселый, беспечный, — тут же возникает лицо: озор­ные глаза, вздернутый носик, хаотичная стрижка. Вика. «Пойдем сегодня в клуб?» Я тянула с ответом, спросила куда, хотя знала, что она скажет. «Куда? А куда еще? В наш, на Лубянку». — «Ну да, да». Я оглядывалась, ожи­дая подсказки, как поступить. Я ждала. «Хорошо, — на­конец вздохнула я, — буду». Я положила трубку. Осталась возле телефона. Вдруг. Вдруг он почувствует и позво­нит? Пожалуйста, позвони. Голос его как смычок иг­рает на всех струнах души, и губы музыки сладко пьют сердце. Он не звонил две недели. Тогда это было важно, и я обиделась. Теперь обида — пустяк. Случайно в ин­ституте я увидела его с девушкой. Она ко мне спиной, только прямые светлые роскошные волосы спадали на спину. Он говорил с ней, улыбался. Он не имел права улыбаться так — ожгла мысль. Так он улыбался только мне. Вечером мы должны были увидеться. Он позвонил, я сказала, что занята, и была резка. И читала в его го­лосе изумление, непонимание, рану. Что-то похожее на злорадство, жестокое торжество охватило меня. Мелкое, гаденькое, безумное чувство, как могла поддаться ему? Очень скоро пришла боль раскаяния. Разве я не разго­вариваю с другими парнями и не улыбаюсь им? Разве они не целуют меня в щеку, когда появляются или исчезают? Разве я придаю этому значение? Чужие холодные, грубые ладони сжимают, мучают сердце. Позвони сама. Ведь ты можешь позвонить первой. Я набираю номер. Прижимаю трубку к уху. Гудки летят от меня к нему. Один — и сер­дце замирает. Второй. Третий. Страх четвертого моро­зит кожу. Длинные звуки, как лучи света в темной ком­нате, ищут и не находят никого. Пусто. Его нет дома. И это решило мою участь. Но об этом стало известно позже. В клубе была знакомая компашка. И все как обычно. Музыка, движения под музыку, и тело забывает голову. И телу хорошо. На другой день подруга говорит: «Один парень просит твой телефон. Он на тебя запал. Весь вечер про тебя спрашивал». — «Какой парень?» — «Ну, Сашка привел друга, помнишь?» Мысли мои были заняты моим Юрием, я и не заметила никого вчера. Подруга продол­жила: «Тот крупный, высокий». Нехотя память отпра­вилась во вчерашний клуб, и всплыло смутное лицо. В нем что-то неуловимо восточное, при этом белая кожа и синева, где она выбрита. «Да, припоминаю», — ска­зала я. И сердце билось ровно, ничего не ведая. «Ну дай, — сказала я, — пусть позвонит, если хочет». Он позво­нил: «Михаил меня зовут, увидимся?» Он назвал кафе. Я пошла из льстивого интереса. Было еще одно. Я хо­тела вспомнить его лицо, оно не существовало для меня в конкретных чертах. У дверей кафе он сам подошел. Если бы он не сделал этого, я не узнала бы его в толпе. И вот начались встречи, разговоры, подарки. А Юрий не зво­нит. Странно устроено сердце в молодости. Люблю од­ного, встречаюсь с другим, и он тоже начинает нравиться или, скажем, приближается к некой черте, за которой все по-другому. Через месяц пригласила его домой, позна­комила с родителями. Засиделись за полночь. Его оста­вили ночевать. Положили в другой комнате, бывшей ба­бушкиной. Я долго не могла заснуть. Наконец провал в патоку сна, реальность рассыпалась блестящими шари­ками, все перестало быть. Тягучая нескончаемая секунда небытия. Стальное лезвие разрезает тьму, как коричне­вую бумагу. Я вошла в мир через губы. Чья-то рука на моей груди. Я резко открываю глаза. Мой рот запечатан горячими губами. Я задыхаюсь, кто это? «Это я, тише», — Михаил целует меня. Его губы везде. Меня пронзает страх. Я трепещу от ужаса. У меня никого еще не было. Не думала, что это будет так. Вдруг войдут родители?Все непонятно, скомкано, жутко. Я брошена из одного сна в другой. Утром за столом двойная реальность. Слова, взгляды порхают как обычно, но к ним привязаны неви­димыми нитями тяжелые гири. Михаил уехал. День мед­ленно протек, солнце скрылось, потемнело небо. Звезд не было. Я ждала, что он позвонит завтра. Он не позвонил. Через три дня я поняла, что меня бросили. Недели через три позвонил приятель, сказал, что Михаил хочет меня видеть. «А сам что не звонит?» — спросила я. «Не знаю». «Телефон у него есть», — сказала я. Михаил позвонил, пригласил на свидание. Я не могла говорить, обида ду­шила. Но я говорила. Обещала прийти, но не пришла. Он позвонил, назначил другое. Говорил, что не прав, что не мог разобраться в себе. Нужно было время, и за это время он понял, что со мной у него серьезно. Он подъехал к ра­боте с цветами, в дорогом костюме. Я вышла, он протя­нул букет. Сказал: «Выходи за меня замуж». Смысл слов не доходил до сознания. Меньше всего я ожидала такого. Я не отвечала. Слова производили работу, как кислота плавит металл. Мысли побежали в одну сторону, чувс­тва рвались в другую. Губы заморозило. «Да» не сходило, и «нет» не появлялось. Не отказавшись, я будто согласи­лась. Он улыбался, излучал уверенность и превосходство. Начались приготовления к свадьбе. В день свадьбы, за два часа до регистрации, мы с Михаилом поругались. Из-за пустяка, ерунды. Я разревелась. Отец сказал: «Может, вы поторопились жениться? Давай отложим». Мама уго­ворила: «Без ссор не бывает. Главное — мириться и про­щать. Брак только крепнет. Потом, платье, ресторан, гости приглашены». И свадьба состоялась. На второй день вдруг позвонил Юрий, первая любовь моя. Если бы он хоть слово обронил или намекнул, я бы ушла к нему. Он ничего не сказал, и я осталась. Мы стали жить с Михаилом, были и хорошие моменты, но большой любви не возникло. Через четыре года расстались. Выбор можно отложить, но избавиться от него нельзя».

 Идентификация выбора По словам Финогеева

На правой руке отсутствует начальный фрагмент ли­нии Судьбы.

Последняя начинается выходом из линии жизни (рис. 4, синий, линия Жизни — зеленый).

Роль ли­нии Судьбы в нижней части руки играет ответвление от линии Жизни (рис. 4, оранжевый).

В этом случае облада­тель теряет некоторую часть свободного волеизъявления и попадает в зависимость от жизненных обстоятельств.

Ответвление от линии Жизни образует с ней вилку.

Если некая линия Влияния (рис. 4, желтый) втекает в данную форму, то брак обычно не удается сохранить.

Дидактика крайностей

Дидактика крайностей.

 

«Сначала надо протянуть веревку. Вот так, как у меня, видишь?» Толик кивнул: «Угу». «Потом берешь бе­чевочки и делаешь вот такие петельки. Это очень удобно. Затем берешь рыбу, которой надо дойти, которая сырова­тая, вот так, смотри». Я взял довольно приличного сига за брюхо, и накинув петлю сзади на голову, перекинул ее под жабры, потянул кверху, — готово, можно вешать. «Через пару деньков, пригодно к употреблению. Уловил?» «Впол­не», — Толик смотрел в окно. За окном пасмурно, и серая муть ползла по небу. «Так ты, значит, решил уехать», — сказал Толик, продолжая обитать взглядом за пределами комнаты. «Да, а чего здесь делать? Никакой перспективы. Человек ищет, где лучше». Толик повернулся: «А рыба ищет, где глубже, и, — он кивнул на череду рыбешек, бол­тавшихся на веревке, — помогло ей?» «Эти дуры явно не искали глубины, иначе бы в сети не попали», — бодро от­вечал я. Толик не ожидал такого поворота и вдохновился. «Надо за это выпить», — сказал он. Рука его полезла в кар­ман и извлекла маленькую бутылочку. Он откупорил ее, она отозвалась полупустым звуком. Он понес ее было ко рту, потом махнул ею в мою сторону: «Будешь?» — «Нет, у меня пропедевтика с анатомией на шее висят. Послезавт­ра зачет. Извини». — «Ничего». Он немного отпил, скри­вился и засунул бутылочку на место. «На, заешь», — я про­тянул ему кусок рыбы. «А я не поеду», — сказал Толик. «Зря, ты рукастый, да и голова у тебя варит будь здоров». Толик покачал головой: «Подозреваю обман. Это как ли­са подбежала к реке, в ней месяц отражается, она подума­ла сыр и давай воду лакать, решила, как дно покажется, она сыр и схватит. Пила, пила да и лопнула. Мне за гра­ницу ехать, как сыр в реке искать». Я присел: «Того ты не замечаешь, что как раз тут тебе отражение сыра и показы­вают, а весь сыр наверху. Смекаешь?» — «Как ты ловко пе­реворачиваешь. Чисто Эзоп. Тебе надо с моей сестрой по­знакомиться, она такая же умственно шустрая. Не, за те­бя надо выпить, дай те бог, чтобы сбылось, чего хочешь». Он достал бутылочку, она вывернулась, упала, покатилась, расплескивая жидкость. «О! Никак от сестры привет! Не любит она пьющих — страсть. У нее муж алкоголик, пол­ный кретин». Я встал: «Да ты сам сопьешься, если по каж­дому поводу будешь к бутылке прикладываться». «Не-аа, — протянул Толик, — не сопьюсь, здоровья не хватит». «Мысль интересная, но как врач я с тобой не соглашусь. Здоровье — величина конечная. А алкоголь — вечен. Лад­но, пойду суп посмотрю». «А я к себе, прилягу», — сказал Толик. Мы вышли. Я подошел к плите. Снял крышку, за­метил что-то темное. Взял половник, вытащил: «Ого! Ни­чего себе!» «Что там?» — подошел Толик. «Ты смотри, кто-то мне в суп клок волос запустил. Не иначе Степановна».

— «Она, кому же еще. Сволочь». — «И чего она нас так не любит, а, Толик?» — «Дура, она, чего с нее взять. Давай этот суп ей под дверь выльем». — «Нет, это слишком пред­сказуемо. У меня есть способ получше». — «Какой?» — «Пока — врачебная тайна. Вечером увидишь». Через час раздался звонок. Я открыл. На пороге стояла бледная жен­щина с ребенком, голова у нее была перевязана, на повяз­ке — ржавое пятно. Глаза заплаканы. У ног стоял малень­кий чемодан. Я так был поглощен этой неожиданной кар­тиной, что не мог вымолвить ни слова. «Анатолий дома?» — спросила женщина «Да», — сказал я, отходя в сторону, пропуская ее. «Я его сестра», — произнесла она, отвечая на мой внутренний вопрос. Показался Толик: «Что с то­бой, Ниночка? Опять твой руки распускал?! Ну погоди, я его сейчас так отделаю». Нина удержала: «Ушла я от него. Насовсем. Нечего ходить». Мы все пошли к Толику, в его две комнаты. Я нес чемодан. «Позвольте осмотреть рану, — сказал я, — я врач. Будущий. Но все-таки». Я произвел осмотр. «Ну, чего? — спросил Толик, — жить будет?» «Вполне. А головой можно пользоваться уже сейчас». «Он у нас шутник», — сказал Толик. «Спасибо», — сказала женщина и улыбнулась. У нее были голубые глаза и пше­ничные волосы. Она мне нравилась. Была она хорошо сложена — любой анатом подтвердит. Где это алкоголики берут таких женщин? Удивительно!

Вечером собрались в кухне на ужин. Степановна не­сколько раз выходила, бросала нетерпеливые взгляды, ожидая, когда я приступлю к трапезе, чтобы насладиться видом моего отвращения и ужаса. Я предупредил Толика и Нину, чтоб суп не ели и не удивлялись тому что будет про­исходить. Я разлил варево, не забыв положить себе темный пук. Расселись. Я устроился так, чтобы Степановна, кото­рая стояла подле плиты, могла видеть мое лицо. Я с чувст­вом съел несколько ложек, затем воскликнул: «О-о», — вложив в звук максимум удовольствия. Полез пальцами в тарелку, вытащил спутанный ком волос, поднял высоко, запрокинул голову, запустил себе в рот, обсосал, как кос­точку, восторженно причмокивая. У Степановны отвали­лась челюсть, а ее маленькие жирные глазки разверзлись так, что превысили предельные значения квадратуры кру­га для среднестатистического идиота. «Тьфу, тьфу, прокля­тый!» — заверещала она и ринулась прочь под громкий хо­хот всех участников.

После этого случая надломилось что-то в Степановне, она перестала скандалить, замкнулась, при встрече в кори­доре шарахалась в сторону, видно, сочла меня опасным су­масшедшим.

Мы с Ниной подружились и частенько засиживались заполночь, беседуя обо всем на свете. Раз проговорили до двух ночи, касаясь тем, от которых воображение мужчины распаляется, как тщеславие мула, разъевшегося ячменем. Мы разошлись по комнатам. Я не мог спать и мерил пол шагами. Чувство любви охватило все мое существо. Я про­крался к Нине в комнату, полагая, что и она по сродству душ пребывает в таком же восторге. Нина спала, я принял­ся будить ее, она не могла проснуться, бормотала: «Утреч­ком, утречком...» Мне стало совестно, ведь она после ноч­ной смены. Я потихоньку вышел. На следующую ночь она сама пришла ко мне. Мы прожили несколько месяцев. Я вынашивал планы эмигрировать. Она, как ее брат, не хо­тела ехать. По этой причине мы расстались. Расставание было удивительно светлым. До сих пор я храню самые нежные воспоминания о Нине».

Дидактика крайностей

На левой руке линия Влияния (рис. 4 — оранжевый, л. Судьбы — синий), представляющая описанные любовные отношения, прошла сквозь сложную картину, образован­ную ломаной, дефектной в этом участке второй вертикали — линии Солнца (рис. 4 — красный).

Вторая вертикаль од­ним своим слоем представляет семейные отношения об­ладателя руки.

Деформированный характер линии предве­щает драматизм будущего брака.

Но и то, что линия влия­ния оказалась связанной с данными рисунками, означает, что и партнер, о котором идет речь в нашем примере, ис­пил до дна чашу семейных трудностей и страданий, перед тем как встретился с героем нашей истории.

Безошибочное пространство

Безошибочное пространство.

«На мне зеленая юбка и кофточка в тон. На ногах босоножки. Через плечо холщовая сумка. Лето. Тепло. Около шести. Еду домой. Длинный, как сороконожка, автобус. «Икарус». С гармошкой и вращающимся кругом посредине. Но музыки нет, Еще нет. Влетаю в первую дверь, прохожу внутрь. Встаю. На сиденье лицом к кругу сидит юноша. На нем клетчатая рубашка. Рукава закатаны. Он читает книгу. Я бросила взгляд. Это была английская книга.
Пришла мысль. Нет, мысль уже была — я натолкнулась на нее. Не как на препятствие. Это был долг. У мысли не было истории. Она была следствием, а причина находилась в будущем. Я посмотрела и подумала: вот человек, с которым я буду жить. От метро до дома четыре остановки. Одно чувство высверливает пространство сердца — надо познакомиться. Другое жжет мозг. Боже мой! Выбежала из института, не посмотрела в зеркало. Как я выгляжу? Я забегала в буфет. Вдруг у меня на губе остался салатный лист? Идиотская ситуация. Что делать? Надо продумать ситуацию. Сажусь рядом. Достаю книгу. Книга на французском. Делаю вид, что читаю. Искоса посматриваю на него. Он не обращает внимания. Остановка. Вошла женщина. Он уступил место. Встал, продолжал читать. Я смотрела на него. Изучала взглядом. Беззастенчиво. Он не реагировал. Не было ощущения, что сильно заинтересован. Не видно интереса. Осталось две остановки. Ничего не происходит. Решение не найдено. Одна остановка. Скоро выходить. Я смотрю, волей торможу время, мыслью ломаю пространство, отодвигаю остановку. Не ломается. Все. Встаю. Надо выходить. Момент настал. Но почему он не смотрит? Ведь мы же предназначены друг другу, он должен. Мы должны познакомиться. Не может быть, чтобы этого не произошло. Это предписано. Я смотрю, жду реакции. Если бы он посмотрел, кивнул, улыбнулся, хоть что-нибудь. Ничего. Ничего не было. Я подхожу к двери. Я понимаю. Этого не надо делать. Это ошибка. Автобус останавливается. Я оглядываюсь. Он читает книгу. Как же так? Я выхожу. Двери закрываются. Автобус уехал. Я стояла. Минутная пустота, отчаяние. Потом — новизна. Я прислушалась, осознала: нет ощущения безвозвратности. Я повернулась и пошла домой. Была пятница. Мама открывает дверь. «Мама». — «Да, милая». — «Я встретила человека. Мы будем с ним жить». — «А где вы познакомились?» — «Мы не познакомились». — «Нет?» — «Нет». Мама немного встревожилась: «Садись, поешь, выпей чаю». Села рядом: «С чего ты решила, что будешь жить с ним?» — «Я знаю». Я выпила чаю. Позвонила подруге. «Я встретила человека. Мы будем вместе». — «Класс. Где познакомились?» — «В автобусе. Только мы не познакомились». — «Нет?» — «Нет». — «Я вышла, он уехал». — «Может, ты немного экзальтируешь ситуацию?» — «Я точно знаю».
В понедельник я пришла домой раньше. Переоделась. Взяла книгу. Вышла излома. Села на автобус и поехала к метро. Прошла через стеклянные двери. Встала возле турникетов. Достала книгу и стала читать. Я читала минут двадцать или тридцать. Я оторвала взгляд от страницы. И увидела его. Он шел на меня. Меня охватила паника. Я спрятала книгу, стала думать, как сделать так, чтобы он меня не заметил. Он подходил. Народу было много. Он меня не видел. Я рассчитала так, чтобы он вышел первым, а я пошла за ним. Мы направлялись наружу через разные двери. Перед ним входил мужчина. Он уронил бутылку. Она разбилась. Мужчина застрял в проходе. Пройти было нельзя. Тогда он повернул назад и пошел через мою дверь, оказался за мной. Я сделала вид, что не заметила его. Пошла вперед к остановке. Я знала: он идет за мной. Я дошла до остановки, повернулась лицом. Он приближался. Мы встретились взглядом. Он стал улыбаться. Он подошел прямо ко мне и сказал: «Меня зовут Алексей. Ты извини, что я так затормозился в прошлый раз». Подошел автобус. Мы сели. Проехали на одну остановку больше, вышли, пошли гулять в сквер. Мы долго гуляли и разговаривали. Обменялись телефонами.
Я думала, он позвонит на следующий день. Он позвонил на третий. Мы договорились встретиться. Так начались наши отношения. Потом были странные веши, мы стали случайно встречаться в разных местах. Раз мы договорились встретиться на «Тимирязевской». В нетерпении я выехала раньше. Подумала: пожалуй, это неприлично — приезжать первой. Вышла на «Савеловской», поднялась наверх. Зашла в полусквер. Нашла лавочку. На ней сидит парень. Поднимает голову. Я чуть не вскрикиваю: «Алексей! Ты? Как ты здесь?»
Он говорит: «Я ехал, смотрю, рано, думаю, выйду, посижу здесь минут пятнадцать. А ты как?» — «Я, я, а я?
Мне стало душно, вот решила выйти подышать воздухом».
Однажды выхожу из метро. Думаю, дай поеду на троллейбусе. Я никогда не езжу на троллейбусе, но вот. Захожу. Стоит Алексей,
Мы стали жить вместе, через четыре года поженились. В этот же год родилась первая девочка, еще через три — вторая. Годы бегут, но это незаметно, будто времени нет. А есть только пространство, в котором мы так удачно совпали».

Безошибочное пространство

На левой руке линия Влияния вливается в линию Судьбы, и они вместе создают новую вертикаль (рис. 4, л. Влияния — желтый, л. Судьбы — синий).
То, что линия Влияния не пересекает вертикаль, указывает на длительность отношений.
Перспективность связи также усиливается наличием трех вертикальных рядов (рис. 4, оранжевый).

Дополнительная информация