Дополнительный свет

Дополнительный свет.

Ты чего в таком дауне?» Я вздрогнула от неожиданности — Игнатий. Откуда он взялся? Как из-под земли. Или с неба? Он улыбался: «Денек смотри какой, супер!» Я невольно огляделась. Мягкий теплый свет был кругом. Прекрасный день конца лета. «Да-да, конечно», — я попыталась улыбнуться. Получилось. Несколько минут назад рассталась с девчонками, Настей и Верой. Встретила случайно, они бежали, веселые, навстречу. «Ой, Лен, привет! Ты здесь? Мы думали, ты еще в деревне». — «Позавчера вернулась. До занятий — неделя, пора». «А мы — за город на три дня, — сказала Настя. — Я с Пашей, а Верка с Ником». Вера уточнила: «У Пашки, короче, родители свалили в Испанию на неделю. Дача свободна, прикинь». — «Здорово». «Тебя не берем, — отрезала Настя, — у тебя ведь парня нет». Я помотала головой. «А одиноких девочек не берем», — захихикала Настя. Они заржали, переглянулись. «Не больно надо,— сказала я, — подумаешь». Я подняла глаза на Игнатия, потрясла головой, отгоняя разговор. «Да девчонок встретила, Настьку с Веркой», — невольно вырвалось у меня, я махнула рукой назад. «Тупые они,—отвечал Игнатий, улыбаясь, — чего с них возьмешь». Вдруг, как-то непонятно посмотрев на меня, произнес: «Может, ко мне загребем, кофейку примем». Я потопталась, незаметно оглянулась по сторонам: «Я тороплюсь». «Тогда по чашечке, — он подмигнул, развел руки, — да и сестра дома». Я кивнула: «Да, ненадолго». Он подтвердил: «Разумеется. Я тут рядом живу, да ты знаешь». Я знала дом. Мы быстро прошли дворами. Игнатий был старше, на втором курсе, я только готовилась учиться в колледже. Он был высокий, спортивный. Почему-то идти рядом было приятно. Без всякого мотива, и где именно это приятное находилось, тоже неясно. Просто хорошо. Мы вошли. «А где Лиля?» — спросила я. Игнатий окликнул: «Лиль, ты где?» В ответ — молчание. У меня в голове пронеслась скомканная картинка, я не сумела рассмотреть, что там, она падала вниз, застряла в сердце. Игнатий хитро улыбался: «Ну, может, вышла куда. Она не может без дела сидеть, неугомонная, и это большое заблуждение с ее стороны». Он вскинул вверх палец. «Я тебе вот что скажу, — начал было Игнатий, прервался, — слышь, для кофе все в буфете, доставай, будь как дома, да, так вот, мы ведь тут для чего собрались». «Для чего?» — резко оглянулась на него я. «Да я не о нас. Я вообще». — «А-а». — «Мы тут для того, чтобы отвыкнуть от работы, отвязаться. Надо научиться ничего не делать. Тех, кто не может без работы, ссылают на Землю. Не работать—это самое сложное. Не работать—это значит отдыхать. А что такое отдыхать? Это — развлекаться. А что такое развлекаться?» Он подошел ко мне, положил руку на плечо, заглянул в глаза. Взгляд изменился, не такой, как на улице. Зрачки расширились, глаза казались бездонными. Во мне шевельнулась тревога. Я не понимала, что он собирается делать. Чуть-чуть отстранилась. Я чувствовала: он говорит неправильно, вес не так. Мне казалось, я знаю, как правильно, но выразить, как должно быть, — не могла. «Да ты присядь, присядь», — усадил он меня. «А кофе?» — возразила я, тем не менее садясь. «Кофе? Кофе не убежит». Рука его гладила мое плечо. Ручейком в живот втекала мятная струйка волнения. На всякий случай я решила ввязаться в полемику: «Мне всегда казалось: отдыхать не самое трудное». Он посмеивался: «Привычка, глупая, дурацкая привычка — работать. В рай берут только тех, кто не работает, это великая китайская мудрость». Он был воодушевлен и дышал часто. Сел рядом, положил руку на бедро. Мое сердце забилось сильно-сильно. Я отодвинулась: «Вообще, меня мама просила шланг купить». — «Какой шланг, ты чего?» — «У нас вчера потекло под мойкой. Вызвали слесаря. Он пришел, говорит, надо трубу менять, но проще гибкий шланг поставить. Мама меня послала купить. Я пошла, но сначала Настю с Верой встретила, а потом тебя». Он недоумевая: «И чего?» — «Я маме должна позвонить, что задерживаюсь». Он посмотрел на меня. Будто у меня на лбу, как на экране, бежала строка и он читал ее как согласие. Я спросила себя, нравится ли он мне. Мы познакомились три месяца назад в одной компании. Он был веселый, умный, оригинальный. Черные волосы торчали в разные стороны, глаза как угли. До этого момента мне никто особенно не нравился. Вернее, так: мне нравились, но по-другому, например, увидишь красивого парня—хотя это редко бывает—и глазам нравится смотреть. Я и думала, что это и есть нравиться. А когда увидела Игнатия, он пролетел сквозь глаза внутрь, и внутри — трепет, которого я не чувствовала никогда. Он мне сильно нравится. Я постучала по кнопочкам телефона, набирая первые попавшиеся цифры. Возникли гудки, никто не отвечал. Игнатий ждал, молчал. «Чего-то ее дома нет», — солгала я. Я не хотела говорить с мамой. Не сейчас. Я положила трубку. Он подошел ко мне, обнял руками за голову и поцеловал в губы. Скользнул горячим следом к шее. Все кругом плавилось, как воск. Я из последних сил уперлась руками в его грудь и удержала на расстоянии. Он отстранился, недоумевая. Я спросила шершавым языком: «Я тебе хоть нравлюсь?» Он закивал.
«Конечно, нравишься! Ты разве не видишь? Я люблю тебя», — прошептал он тихо в самое ухо. Через час мы лежали, глядя в потолок. Ну вот, что-то важное произошло. Но я не чувствовала в себе этого важного. Может быть, почувствую позже? «Ты меня любишь?» — спросила я. Он нашел мою руку, пожал. «Очень». Помолчал. «Я очень тебя люблю». Я оделась. Он проводил до двери. «Увидимся», — сказал он. «Конечно», — сказала я. Я спускалась по лестнице. Внутри было немного пусто. Незаметно. Чуть-чуть. Мы с Игнатием еще несколько раз встречались, но «кофе» больше не пили. Встречи постепенно сошли на нет. Ощущение важного так и не наступило. Игнатий убывал, как свет Луны. Свет то сильнее, то слабее, но никогда не исчезает полностью. Я ни о чем не жалела. Была сладкая грусть знать, что за краем Земли всегда плывет странное небесное тело. Оно взойдет, и в пустоте вспыхнет светлая нить непройденного пути. Прошло несколько лет, я уже год была замужем за другим. Однажды в колледже зашла в преподавательскую, договориться с нашим историком зачет сдать. Его не было. На столе лежала очень толстая книга. Она была раскрыта. Я украдкой заглянула. Глаза уткнулись в кусок текста. Там было написано, что отказываться следует не от работы, а от ее результата, чтобы обрести внутреннюю свободу от деяния. Тут вошел историк, и мне было неудобно читать дальше».

Дополнительный свет Влидимир Финогеев

Линия Влияния достаточно длинная и заметная (рис. 4, желтый), чтобы стать маркером влюбленности. Однако, чтобы возникли отношения, поблизости нужна линия Судьбы.
Она, как видим, начинается выше (рис. 4, синий).
Линия Влияния входит в отдельно стоящий фрагмент линии Жизни (рис. 4,зеленый).
Первая любовь не имеет перспективы, но останется в памяти как странный, ни к чему не прибившийся кусок жизни.

 

Для единственной ночи

Для единственной ночи.

Меня никто не провожал. На вокзале тянуло дымком. Было на пять или семь градусов выше нуля. Поезд уже стоял. Я нашла вагон. Проводница, плотно сбитая казашка, улыбалась. Возможно, характер, или оттого, что до Нового года оставалось три часа Я ехала из Алма-Аты в Свердловск к двоюродной сестре матери. Мне было шестнадцать. «Проходи, — произнесла проводница, повертев билет, — пятнадцатое место». Не без труда взобралась с низкой платформы в тамбур.
Вагон был плацкартный. В проходах и купе толкались люди. Шумы, толчки, скрипы, обрывки фраз. Я пробралась к своему месту. Народу было явно больше. Три девушки, двое мужчин лет тридцати-сорока производили одновременно смех, разговор и пение. У окна сидел высокий развязный парень, размахивал руками и командовал. Я в нерешительности остановилась. Головы устремились на меня, на миг умолкли. «У тебя пятнадцатое? — громко, но не без некоторой любезности произнес парень. — Проходи, проходи, дайте девчонке место, давай сюда. Положите ее чемодан наверх, так, садись рядом». Я в некотором смущении села. На столике стояли бутылка шампанского, и какого-то неузнанного вина, и одна маленькая с прозрачной жидкостью. Разнообразная снедь этажами расположилась друг на друге. Кусок вяленого барана, помидоры, огурцы, сыр, хлеб, горки зелени, два яблока, шарики мандаринов, плитка шоколада. «Тебя как кличут?» — спросил парень. Он был лет на десять старше. «Лена», — сказала я. «Отлично!» Я пожала плечами. «Я — Влад, — сказал парень. — Это...» — он вытянул руку в направлении рыжеволосой девушки и замешкался. «Люда», — помогла девушка. Остальные стали называть имена, которые я тут же забывала. «Они все едут с нами, — сказал Влад, — в одном вагоне, в смысле». «И, как ни странно, в одном направлении». — подхватил мужчина с хорошим животом, которого звали не то Тимур, не то Костя. Обе фразы вызвали дружный хохот. Влад обнял меня за талию. Но я отстранила руку. Он как ни в чем не бывало, не переставая балагурить, убрал руку: «Ну, пора старенького проводить». Откупорилась бутылка вина. Поезд тронулся. «Поехали», — прокомментировал кто-то. Тут в проходе показался парень. Невысокий, русоволосый, моего возраста. Его также встретили как родного. Усадили на краешек и вручили пластиковый зелененький стаканчик. Но парень, как и я, не пил. Атмосфера подогревалась. Пошли анекдоты. Влад опять просунул руку мне за спину. В этот раз я повернула голову к мужчине, сидящему слева от меня, и тихонько проговорила: «Давайте поменяемся местами». Мы поменялись. Так я оказалась рядом с парнем, который вошел последним. Мы поневоле разговорились. Его звали Миша Он был незамысловат, с ним было легко. Мы переходили с темы на тему. Он заканчивал шкалу, потому разговор вскоре зашел о том, кто куда будет поступать. «Ты куда?» — спросил он. «В медицинский, а ты?» Он мотнул головой: «Не знаю. Еще не решил». — «А я с детства мечтаю стать врачом». Выстрелы пробок из-под шампанского возвестили благополучный переход из семьдесят второго в семьдесят третий год. Крики «ура» сотрясали вагон. Нашлась гитара. Мы пели, смеялись, было интересно, ново и совершенно безопасно. За окнами — черная ночь. Мне казалось, что еду я вовсе не в Свердловск, а неизвестно куда, будто и места такого на земле нет. Часа через три-четыре начали разбредаться спать. Я проснулась в яркий свет дня. За окном белели снега. Проносились островерхие зеленые ели. Мы с Мишей не расставались. Мы сидели, поп»! стояли в проходе, опять сидели, путешествовали по поезду и говорили, говорили не умолкая, рассказывая друг другу все до последних тайн. скрытых в уголках души. Может, мы думали, что. выйдя из поезда, разойдемся в разные стороны, не встретимся никогда, и потому врать не было причины, а в искренности и откровенности была удивительная притягательность. Мы легко обменялись адресами и покинули — не без грусти — вагон и людей, ставших ближе друг другу благодаря магии новогодней ночи. Я думала, мы с Мишей никогда не увидимся, он мне нравился, но его чувств ко мне я не могла угадать. Он никак их не выказывал. Я плохо еще понимала и людей, и себя, но мне казалось, что нас связывает какое-то необыкновенное чувство. И вот через месяц или два приходит письмо от Миши. Потом другое, третье. Я ответила. Завязалась переписка Он писал на редкость обстоятельные письма. Он был парень очень простой, писал с ошибками, с наивной добросовестностью приводил бытовые подробности жизни: покупки шкафа, заготовки дров, отношений с братом. Я попросила его прислать слова песни, ее пели в поезде. И он — надо же — прислал. Вдруг он приезжает, а жил он, по-моему, в Караганде, а я уже поступила в институт, но был еще жаркий сентябрь, и вот какая происходит странность: мы начинаем говорить, и все как-то не о том, как-то не так, какая-то неловкость, стеснительность стеной, неприятное какое-то состояние. Как бы не о чем говорить. Я не узнаю себя, не узнаю его. паузы невыносимые. Я жила не в самой Алма-Ате, а в пригороде, и он приезжал каждый день, и все как-то хуже и мучительней, и необъяснимо почему. И он, наконец, произносит, что любит меня, а мне мнится, что это неправда. Что это он так, по какой-то еще не остывшей инерции отношений, которая тянется в призрачный новогодний вагон. Тогда нас свела сила замкнутого пространства. Мистика затерянного в новогодней ночи поезда Поезд шел по местности, а выехал в другое время. Мы думали, оно предназначено для будущей жизни. Оказалось — для воспоминаний. Для памяти. Для прошлого».

Для единственной ночи Влидимир Финогеев

На левой руке, отвечающей за платонизм отношений, находим линию Влияния, соответствующую шестнадцатилетнему возрасту.
Обратим внимание (рис. 4 — оранжевый): линия делает вилку, не достигнув линии Судьбы (рис. 4 — синий).
Толкование воспроизводит наглядность: отношения разрываются, не начавшись, и не могут быть возобновлены.
На точке начала линии обнаруживается крестик (зеленый).
Крестик выражает влияние Луны, при этом сам расположен в лунной зоне руки.
Интерпретируется как проявление власти иррациональной, тайной глубины психики.
Разум следует за неосознанным чувством, не анализируя, не оценивая, не отвергая всплеск симпатий, рожденный необычной обстановкой, загадочностью и мистикой, которая сопровождает наши представления о новогодней ночи.
Крестик взят в замкнутую фигуру (красный), потому действие его непродолжительно.
Реальное восприятие вернулось и навело порядок.
Поскольку знак стоит на линии, он относится только к данным отношениям.

 

Дефолт для двоих

Дефолт для двоих

Дефолт для двоихТринадцатого августа 1998 года. 10 утра — телефонный звонок. Приятельница. «Лиза, ты?» — «Я». — «Если у тебя есть деньги на счетах — снимай». — «Почему?» — «Одна знакомая тетка из Сбербанка сказала. Что-то идет». — «Что?» — «Не знаю. Луч-ше снять. Снимай»» — «Ладно». — «Пока». — «Пока».
Я прошлась из комнаты в кухню. Заварила кофе. Вернулась. Включила телик. Смотрю. Слушаю. Не улавливаю ничего. Про деньги не верю. Брехня.
17 августа объявлен дефолт. Оно пришло или будет что-то еще? Иду в банк. Снять деньги. На всякий случай. Девушка в банке уговаривала оставить — не волнуйтесь, с нами правительство Москвы, у нас письмо и все такое.
Уговорила. Хватило на два дня. Возвращаюсь в банк — забираю все до рубля. Угадала: через два дня уже ничего никому не дают.
Судьба не знает: в валютном пространстве России с рублями плохо. На руках приличная руб-певая масса. Пункты обмена валют закрыты. Куда с рублями? День проходит так. С утра за продуктами. Во второй половине дня — в «Охотный ряд». Все подешевело в момент. Когда доллар был 6 руб., было дорого. При 17 за «зеленый» — дешево.
3 сентября. «Охотный ряд». На мне — черное кашемировое пончо. Два года назад в Париже купила его за шестьсот баксов в Галерее Лафайет на бульваре Осман. Искала целенаправленно. Не знаю, почему. Захотелось. Дикая идея, если вдуматься. Когда-то мой шеф посетил Мексику и был в восторге. Уговаривал: Лиза, обязательно посетите. Не пожалеете. Это ваше.
Я думала по-другому. Надо еще Европу подусвоить. А Мексика — это периферия. Так себе. Хотя мексиканская кухня мне нравилась. Предпочтение выявилось в американском городке Женева штат Нью-Йорк в 1993 году. Я приехала туда по обмену с Корнелльским университетом. В Женеве у них была сельхозстанция, и там находилась лаборатория от университета. Мы проводили совместные исследования с одним профессором. Он меня и пригласил, поскольку его исследовательская тема была созвучна моей. Я изучала стабильность пива — проще, чтобы осадок не выпадал. Он занимался стабильностью яблочного сока. У нас тут в России чего только не придумывалось. В итоге оказалось: нужно сырье и асептика хорошая. И еще: меня обаяла мексиканская кухня. До этого был этап французской. Вернувшись в Москву, стала периодически хаживать в мексиканские рестораны. Там хороший кофе и сносное гуакамоле — мое любимое блюдо из авокадо и помидоров.
Я занималась бизнесом еще четыре года. За полтора года до 3 сентября 1998 года у меня вспыхнул интерес к психологии и политике.Я решила учиться на имиджмейкера. Отучилась год и получила диплом.
3 сентября 1998 года, 3 часа дня. Магазин «Охотный ряд». Обменный пункт. Я подозревала: он закрыт. Пошла проверить. Подтвердилось.
Он взялся из ничего. Среднего роста, роскошная шевелюра пепельных волос. Загорелое лицо. Одет не в соответствии с типом. Тип — зима. Нужны яркие контрасты. А здесь — бежевая замшевая куртка, непарные брюки. Небрежно. А мне нравится только та небрежность, которая продумана. Заговорил по-английски. У него проблема: не может поменять баксы на рубли. Нечем платить за жизнь в Москве. Просил объяснить, что случилось, почему не работают банки. Я предложила помощь: поработала обменным пунктом. Он поменял сто долларов. На вырученные деньги пригласил на кофе. В «Испанский уголок», два шага от «Охотного». Гостиница «Москва». Он и жил там. За кофе болтали о всякой чуши, по поводу всего. Но выделилась главная тема — задвинутость на французской культуре. По образованию он был архитектором и стажировался во Франции. Потом стал имиджмейкером. Был среди организаторов предвыборных кампаний четырех мексиканских президентов. Но ему это надоело. И он уходит. В бизнес. А мне надоел бизнес, и я собиралась воткнуться в ту среду, из которой он уходил. Встречались все время, пока он был здесь. Слов было сказано много, но мощного прогресса в отношениях не произошло. Он уехал. Я подумала, что он просто обозначился в числе моих знакомых.
Через месяц он пригласил в Мехико на Рождество. Я отклонила, так как уже приобрела тур в Финляндию и Швецию и должна была встретить Новый год на пароме. Он повторил приглашение весной. Я согласилась и провела в Мексике четыре недели. После этого я была еще несколько раз. Потом решили попробовать жить вместе. И у нас получилось. В Мехико неплохая мексиканская кухня».
Линия здоровья (рис. 3—4) пересекается крестообразной фигурой, после чего прерывается, слабеет. Затем восстанавливает отчетливость и силу. По индийской версии, обладатель под влиянием связи с яркой личностью переезжает и отказывается от своей профессии или работы. Но впоследствии разбогатеет.

Владимир ФИНОГЕЕВ

Брутто

Брутто

Я работала в универсальном магазине на Ленинском. К нам приходил постоянный поку­патель такого спортивного вида. Ну, как борцы сумо, крупный был, огромный. У него была косичка чер­ная. Черные смоляные волосы гладко назад зачесаны и собраны в косичку.
Все предлагал меня проводить после работы. А чего меня провожать, если мне пеш­ком дойти десять минут.
К нам он приходил потому, что это был один из первых тогда коммерческих мага­зинчиков. Один предприниматель в универмаге арен­довал помещение.

 

У него теперь большая фирма, мага­зин и рынок. Тогда это был магазинчик в магазине. Кто челночил, привозили туда свои шмотки. Аппаратуру, шмотки и так далее. Я сидела на комиссии. На при­емке, как в комиссионном магазине. Было все. Кроме продуктов.

Все, что тогда было дефицитно: американ­ские и английские сигареты, вино, техника, магнито­фоны, импортная одежда. Всякая всячина, бижуте­рия, сервизы. Пуховики. Ну, что везли, тем и торго­вали. Однажды вечером этот покупатель приперся в магазин уже под закрытие, чего-то мы с ним разговори­лись: давай я тебя привезу, давай я тебя отвезу.

Видимо, хотел, чтобы я посмотрела на его машину. У него был «Фольксваген»-автомат, очень большой. Я говорю: раз у тебя есть машина, то давай съездим в одно место по одному делу.
Мы поехали в один центральный магазин, он допоздна работал, там у меня был маленький биз­нес. Я сделала все, что мне нужно было, потом он довез меня до дома. Помог мне сумку поднять до квартиры.
Я говорю: «Спасибо, до свидания».
И здесь он сыграл. Схватился за сердце: «Чего-то мне плохо. У меня сер­дечный приступ». Я внутренне посмеиваюсь, не верю, слишком цветущий у него вид для сердечного приступа.
Открываю дверь: «Проходи, садись. Я сейчас «Скорую» вызову».
Он встрепенулся: «Не надо «Скорую». Сейчас пройдет. Я немного отлежусь и пойду».

Брутто Финогеев практика хиромантия Я сидела, ждала, ждала, пока он оклемается. Потом говорю: «Ну ладно, я тебе постелю на кухне, а утром ты отправишься». Ночь прошла мирно. Я у себя. Он на кухне. Утром я собира­юсь на работу, спрашиваю: «Ну, ты как?»
«Нормально, — отвечает, — мне лучше, все прошло». И он ушел.
Через неделю захожу в подъезд, стоит он, ждет меня с какими-то шмотками. Выяснилось, это он ко мне пе­реехал, принял такое решение. Я ему понравилась, он теперь знал, где я живу.
Правда, он так осторожненько сказал: «Можно я у тебя поживу некоторое время, сей­час пришлось отдать квартиру, как найду новую, пере­еду».
«Хорошо, — говорю, — раз такое дело, конечно». Он мне тоже понравился. Внешне был безобразен, по­тому что фигуры никакой не было, но обаяния чертов­ски много. У него был черный пояс, какой-то дан в чем-то, не помню. Силы был невероятной.
Раз подошел к холодильнику, поесть что-нибудь. Взялся за ручку хо­лодильника, и ручка осталась у него в руке.
Попросила карниз подкрепить, у него карниз вырвался вместе с гвоздями. Очень мощный мужчина.

Он тогда уже за­нимался бизнесом, бурно развивался, быстро все росло. Это был первый мужчина, который открыл мне совер­шенно другую сторону жизни. Он подарил мне машину, купил бриллиантов, водил по ресторанам, дал мне води­теля для машины.

Меня возил, ребенка, был в хороших отношениях с моим сыном. Учил его драться, на конь­ках кататься. В хоккей играть. Он сильный, достаточно интересный человек, он красиво ухаживал, мог любого разговорить, душа компании.
Когда деньги были, вок­руг столько людей вилось. В общем, поначалу все было хорошо, и года полтора мы прожили замечательно, но потом все у него повалилось. Видимо, надо было де­литься с какими-то людьми, а он с кем-то делился, а с кем-то не делился. Началась охота. Было страшно. Охрана жила в доме. Круглосуточно. Ребенок ходил с охраной, я ходила с охраной.
Я думала, на хрен мне эти шубы, зачем мне нужны эти машины, эти брилли­анты! Я хочу спокойно спать и совершенно нормально ходить, как все люди. Я настолько устала от этой слож­ной и опасной жизни, мне хотелось, чтобы все это кон­чилось, чтобы я ничего не знала, чтобы никаких ох­ранников в доме не было, чтобы я наконец вздохнула без этого изнуряющего страха, этой тревоги бесконеч­ной.
Этих страшных ночей, когда каждый шорох будто выстрел. Сны какие-то сумасшедшие, с пустыми ко­ридорами, со звуком шагов за спиной, оглядываешься — длинный коридор, уходящий в темноту, и жуть за­хлестывает сердце.

И еще он ликвидировал все свои фотографии, где он один, с нами, с друзьями, он все-все ликвидировал. Он все сжег. Он снял в пансионате целое крыло. Ребенок там находился летом с охранни­ками, я туда приезжала, когда у меня было свободное время.
Он привез ящики с документами, фотографи­ями, я присутствовала при том, как он это уничтожал. Я никогда его ни о чем не спрашивала, это ему и нра­вилось.

Я чувствовала, что что-то должно произойти. Когда такие огромные деньги, рядом с этими огром­ными деньгами всегда ходят черные люди. Он сам чувс­твовал наверняка. Я боялась за жизнь ребенка, свою жизнь, за его жизнь. Ну, и чего боялась, то и случилось.

Вызвали его на какую-то встречу, стрелку, и убили. Я ничего не знала, куда он ушел, кто с ним встречался. В ту ночь он не пришел домой. У него с собой был мо­бильный телефон, огромный такой, как аккумулятор, тогда они только появлялись и стоили целое состояние.

Я всегда могла ему позвонить, его водитель поднимал трубку. Но в этот вечер никто не поднимал трубку, я думала, может, у них переговоры какие. Он не пришел и на следующий день. Через день мне позвонил наш общий приятель, сказал, что в газете была напечатана информация и фотография.

Тем, кто опознает, просьба позвонить по таким-то телефонам. Был найден труп с огнестрельным ранением возле ресторана некоего. Я знала этот ресторан, мы с ним туда ходили. Первой была мысль, что это он подстроил специально, чтобы исчезнуть. На какое-то время. Он не раз говорил, что ему нужно уехать, но как только будет возможность, когда мы все будем вне опасности, он объявится. Что, может быть, будут приходить какие-то люди и спраши­вать, я должна говорить, что ничего не знаю, куда он уехал, на сколько уехал.

Уехал в командировку, и все. Но он не успел уехать. Ребята ездили на опознание, я не поехала. Не могла. Это очень страшно. Но потом ис­чезли охранники, ничего не происходило, нас никто не трогал, и страх кончился».


На линии влияния, которая выходит за пределы ли­нии жизни (рис. 4, линия влияния — желтый, линия жизни — зеленый), что само по себе уже тревожный показатель: партнер уходит.
Он может просто уйти из жизни партнера, но может уйти сложно и фундамен­тально — умереть. Насильственная смерть в данном случае дана комбинацией прямоугольника и треуголь­ника (рис. 4, красный).

Владимир ФИНОГЕЕВ

 

 

 

Деревянные волны

Деревянные волны.

«Это был удар. Необычный — сквозь сон, я будто проснулась, но я не помнила, чтобы я спала. Десять минут назад было ясное, понятное лето. На глаза попался широкий, с неровными краями, в бурых пятнышках лист яблони. Я знала: он не пах ничем, а сейчас от одного взгляда — запах зелени, от которого кисло во рту, как от щавеля. Я глядела на темный, плотный, остроконечный лист вишни — и между языком и зубами вкус вишни. Пчела села на светлый нежный листик шиповника. Челюсти — щипчики, она прорезала ими в листе округлую линию. Я вздрогнула — протрещала низколетящая сорока. Ветерок холодил щеку. Я для виду переступала ногами, чтобы никто не увидел, что я не касаюсь земли. Земля плыла сама собою: стоило мне пожелать — и возникали нужные направления. Я хотела домой, и земля повернулась нужной стороной: вытоптанная светлая тропинка заструилась, раскручиваясь из скрытого мотка. Из-за зеленых ветвей появился дом, выкрашенный синим. Дверной проем темен, как колодец, я скользнула вбок — на винтовую лестницу. Ступеньки прыгали под ноги. Везли вверх. Вырез в полу, который снизу был потолком, поравнялся с глазами. Моя комната — новая страна. Я легла на пол. В голове пустота, летают отдельные кусочки света, но это не свет — это звуки, которые созданы для глаз. Но нужны не глазам. Голова, как и комната, — новое, не мое пространство, не имеющее границ, как степь в сумерках. Потолок комнаты был сделан из нешироких струганных досок, про которые дедушка говорил, что это вагонка. Доски были янтарные. По ним тут и там бежали круговые выпуклые волны. Они обнимали друг друга все крепче и крепче, так что, в конце концов, сжимались в коричневые по краям и немного светлые в центре крупные родинки. Родинки хотели иметь другое имя, но не умели себя выразить — их называли сучками. Мне было их жалко, что они немые. Мне казалось, что желтое сухое тело вагонки стесняется этих родинок, не любит их. Я ощущала с ними сродство, что я теперь такая же родинка на белом свете. Я заплакала. Но боль не проходила. Дальнею мыслью — которая вовсе не мысль — я знала: если боль пройдет, я умру, я не смогу жить без нее, потому что это не мое, а это то, что спрятано за стеной воздуха, который на самом деле есть близорукое небо, за деревьями, травой и без чего они не могут существовать. Это была их тайна, но теперь она открылась и мне. Вблизи — это боль, а вдали — счастье, необходимое, как кровь. Но сердце мое еще было вблизи, и ему было больно. Звуки — кусочки света, которые бились в памяти и которые слышал глаз, лечили сердце. Они как волны складывались в одно слово: ВЛАДИМИР.
И когда непослушными солеными губами я шептала это имя, я летела в самую прекрасную даль и мука становилась наслаждением, но я не знала этого слова. Чувство было плотное и имело продолговатое тельце, и такое шоколадное. Слова не могли его зацепить, слова из другого места исходят. Вот что случилось десять минут назад. Я шла по дачной аллее между рядами вишен, черной рябины, лимонника, малины и яблонь. Приближался перекресток. Из-за угла вышел мальчик, мы посмотрели друг на друга и разошлись, потом я встала, будто натолкнулась на что, будто меня ударило, оглянулась, и он оглянулся тоже, и мир рухнул. Мир, который был до этого момента, перестал быть. Соткался, возник взрывом точно такой же с виду, но совершенно другой, абсолютно неизвестный, с бесконечными глубинами. На одном краю мира билась боль, на другом — блаженство. Мальчик ушел, а я повернула домой, чтобы спрятаться в память. Я была в пятом классе, я не сразу поняла, что влюбилась.
Любила на расстоянии. По непонятной и невыразимой причине я не могла приблизиться, словно он был солнце, а я — планета. Мы росли, он обгонял, мы дружили, но я никогда, ни разу не сказала ему, что люблю. Он окончил школу, пошел в мединститут. Я тоже поступила в мед, но на другой факультет и в другое время. Однажды волны в теле сжались в коричневую точку — пришла боль. Похожа на аппендицит, только слева. Держалась два-три дня, потом отпустила, я забыла о ней. Через год повтор. Боль нарастала. Я обследовалась. Сперва поставили инфаркт селезенки. Позднее — кисту. Надо оперировать. Я сомневалась, я не была готова. Я не понимала, почему у других нет, а у меня есть. Я хотела выйти из болезни, как , выходят из плохого места, или снять ее с себя, как снимают одежду. Ни выйти, ни переодеться не удавалось. Так продолжалось пять лет. Владимир окончил институт и работал хирургом. На пятый год, в феврале, возник сильнейший болевой синдром в левом боку. Прошло три дня: боль не отпустила, как обычно, — я отправилась в больницу. Вердикт был жестким - немедленная операция. Я осознавала: срок пришел. Доминанта созрела в голове. Но я не хотела оперироваться там, где предложили. Я позвонила Владимиру, чтобы это сделал он. Он согласился. Врачи в его больнице волновались, они сами еще ни разу не делали спленоктомию (удаление органа). Это была вторая операция такого рода за всю историю больницы. Операция длилась три с половиной часа. Селезенка была в спайках и весила два килограмма против четырехсот граммов в норме. Я выписалась и ощутила, что теперь могу любить своего мужа более полно и свободно, будто селезенка мешала мне. К моменту операции я была замужем полтора года. Иногда Владимир мне снится, я вижу его тем маленьким мальчиком в оранжевой футболке, которого я встретила в дачном поселке. Боль и наслаждение сорвались с якоря, ринулись навстречу и израсходовались в грустное умиротворение. Прошло много времени, а все происшедшее по-прежнему видится мне загадочным».

Деревянные волны Влидимир Финогеев

На правой руке линия Влияния входит в линию Здоровья нашей героини (рис. 4, л. Влияния — желтый, л. Здоровья — красный).
Точка соединения по времени соответствует одиннадцати годам.
Обратим внимание: линия входит под прямым углом.
Одна из трактовок комбинации — болезнь разрушает любовь или является препятствием в любви.
Более пологий угол соединения л. Влияния и л. Здоровья имеет противоположную интерпретацию: любовь порождается болезнью, например, врач влюбляется в свою пациентку.
Знак отнесен в разряд неблагоприятных признаков.
Общий смысл знака: в такой любви (т.е. выраженной данным знаком) много мучительного и болезненного, даже если никто из партнеров особенно не болен, а муж или жена обладателя знака не обязательно врачи.

 

Дополнительная информация