Жизнь в зоне жизни

 

Жизнь в зоне жизни.

«Познакомились с будущим мужем за полгода до войны, Великой, Отечественной.
Сегодня уже надо добавить, а раньше было понятно, какой войны. За три месяца поженились. За месяц выехали в летние лагеря - он был военным, мы жили в военном городке под Москвой. Нам дали домик, маленький, продуваемый, летний, но нас тогда это не волновало - главное вместе и без соседей.
Сразу, как по радио пришло сообщение, он собрался и ушел. Вернулся ночью. Сказал: «Завтра - на фронт».
Утром рано взял вещмешок, мы простились, и он вышел. Мне казалось ненадолго. Думалось, скоро увижу. И он так считал, не надолго, мол, ждать. Сижу дома, объявляют, чтобы не выключали радио, потому, что будут сообщать, что делать. Через полчаса, может, девчата - офицерские жены - целой толпой ввалились в комнату. Мы давай друг другу рассказывать, кто что знал. Потом Зина, она отчаянная была, говорит: «Побежали, мужей проводим», хотя нам это запретили. Мы со всех ног под командованием Зинки несемся к месту, откуда их отправляли. Там оцепление из солдат - не пускают. Мы в обход, через песок пробрались и - к машинам. Нашла я своего Колю, но стал делать знаки, чтобы, мол, не подходила. По лицу догадываюсь, неудобно ему, что жена приказ нарушает. Молодые были, глупые, а он только первое звание получил. Стою поодаль.
Сели они в машины, повезли их, сердце екнуло, что как не вернется, хотя до этой минуты чувствовала, что не могут его убить. Слезы текут, ничего не могу с собой сделать. Тут другие бабоньки появились, все ревут.
Через месяц получила от него весточку. Потом нет и нет от него писем. Полгода проходит. Ничего не знаю, где он, что с ним. Вдруг извещение - пропал без вести. Я спокойно это приняла, но в груди все задрожало. Потом приходит похоронка, мол, убит, пал в бою таком-то. Я не верю. Разрываю на мелкие кусочки в ведро. Прилепилась к тому, что без вести пропал, а значит - жив. Приходит еще одна похоронка. Я ее туда же. Больше не приходило.
Война закончилась. Победа! Радости было! Мужья возвращаются. Моего нет. А до этого, после похоронок ко мне стали свататься, и родня - подруг то не было, всех эвакуация разметала - настаивала: выходи, мол, замуж. Но я говорю: «Нет, жив». «Какое жив! - кричат. - после двух похоронок-то?» - А я говорю: «Нет, не выйду замуж».
Вдруг письмо в ноябре 45-го от мужа. Пишет, что был в плену. А теперь в каком-то лагере. Я собралась - и туда. Отпустили его, и мы вместе вернулись домой. Стали жить, работать. Однажды приехали за ним ночью и забрали. Передать не могу, что со мной сделалось. Наутро вернулся, говорит: «Просто проверка, бывших пленных проверяют» Так еще пару раз было. Как-то забрали, а наутро он не пришел. Я - в органы. Что, как, где? Мне следователь говорит, мол, засудят его, как врага народа, но потом наклонился ко мне и говорит тихо: «Делу можно помочь» и глаза делает многозначительные. Я поняла и понеслась за деньгами. Не домой - дома денег нет. Собрала по знакомым триста рублей. И назад. Вхожу, кладу сверток следователю на стол. Тот развернул, посмотрел, вызвал милиционера и говорит: «Арестовать ее, она мне взятку предлагает». Меня в камеру. А к этому времени муж мой, оказывается, давно дома был и меня поджидал. Его отпустили. А я в тюрьме. Нашли мне адвоката. Та говорит: «Этот следователь никогда меньше тысячи не берет, а ты ему триста. Вот он и завел дело. Ну, если он такой подлый, то и ты ни в чем не признавайся, говори: деньги для мужа несла, и на обертке, мол, было написано: «передать мужу» и фамилия».
Суд оправдал меня. Вернулась домой. С тех пор никогда с мужем не разлучались. Прожили тридцать девять лет вместе».

Жизнь в зоне жизни По словам Финогеева

По индийским наблюдениям, если линия здоровья соединяется с линией привязанности или, иначе, линией Брака, то отношения, связь с мужем (или женой, если рука мужская) являются для данного лица самой важной, самой ценной, самой дорогой частью жизни.
Такой, как само здоровье.
Вилка с мощной восходящей ветвью свидетельствует о будущем вдовстве и отказе от самой мысли нового замужества.
Однако толкование не является однозначным.
При других показателях, например дефектных или отсутствующих линиях влияния в зоне Венеры, которые выражают стабильность связи, или других указаний на несчастливый брак, данный рисунок трактуется как:
а) хотя брак не состоялся, жена не может уйти от мужа, в силу того, что ее материальный статус полностью зависит от мужа.
Или она думает, что зависит.
Если это мужская рука, то он не оставляет жену из-за карьерных или профессиональных интересов, хотя материальные соображения тоже могут иметь место;
б) партнер может стать причиной или толчком к началу каких-то заболеваний у обладателя знака;
 в) страсть к партнеру так велика, что может заболеть от любви.

Искушение и наказание

 

Искушение и наказание

Владимир Финогеев

«Я работал в своем кабинете. Слева от меня — окно, справа — дверь. Передо мной шкафы, поставленные буквой «П», так что образовывался небольшой закуток. Там стоял узкий столик и стул. На столе чайник, банка кофе, заварной чайник, чайные чашки. Было начало лета 1967 года. В кабинете душно. Окно приоткрыто, сквозь щель льет свежий воздух. Я снял китель, повесил на спинку стула и продолжал изучать материалы дела, которое мне поручили. Из окна потянуло жасмином, я поднял голову. За окном яркое солнце, синее небо. Я вдохнул поглубже и устремил глаза на бумагу. Стук в дверь. «Войдите». Вошла Надя, вольнонаемная: «Андрей Палыч, я положу в шкаф документы?» Я кивнул: «Хорошо». Мельком взглянул на девушку и опять к бумагам. Я был три года женат и любил свою жену. Надя зашла в закуток, я потерял ее из виду. Через минуту-две я услышал цоканье каблучков. Звук был новый, казалось, я не слышал его до этого. Я посмотрел на ее ноги, они были обуты в черные туфли на высоком каблуке. Я поднял взгляд и увидел, что она совершенно голая. Нет, сначала я увидел, что она обнажена, и уж потом опустил взгляд на туфли. Она смотрела мне прямо в глаза и улыбалась. Я вскочил из-за стола, с него что-то посыпалось, но я этого не заметил. «Пожалуйста, оденьтесь и выйдите из кабинета», — сказал я, не узнавая своего голоса. Она стояла не двигаясь. «Немедленно», — теперь уже с металлом произнес я. Она усмехнулась. Скрылась за шкафом. Я отошел к окну и стоял не оборачиваясь. Смотрел на деревья и большие кусты, покрытые белыми цветами. Я слышал шуршание одежды, потом каблучки, потом хлопнула дверь. Я выдохнул. Достал платок, промокнул лоб. Рубашка взмокла. Вернулся к столу, подобрал с пола бумаги, сел и стал читать. Вместо букв и фотографий перед глазами стояла девушка. Свет из окна освещал ее. Густые волосы до плеч, черные глаза, шея в блестящем сиянии, матовая грудь... Усилием воли я остановил перечень. Резко взмахнул рукой, пытаясь жестом отогнать навязчивый образ. Но его будто каленым железом выжгли в душе. Я отодвинул стул, зашагал по комнате: «Черт! Черт! Черт!» Продолжал ходить, стараясь обходить то место, где она стояла. Мнилось, именно там запах жасмина был особенно резким. Дома я набросился на жену, как голодный зверь. «Что с тобой?» — смеялась она. «Я люблю тебя». Она смеялась счастливым смехом. Мы с женой любили друг друга со школы, учились вместе. Потом она ждала меня из армии. Я поступил на юридический. Потом поженились. Родилась девочка. Меня пригласили в розыск, энергия из меня перла, я быстро продвигался, честолюбивые планы переполняли меня. Я сжимал жену в объятиях, ощущая огромную нежность. Соломенные волосы, голубые глаза — как все это дорого мне. Мне полегчало. Утром я шел на работу вполне нормальным человеком. Первые несколько дней я избегал Нади. Если она показывалась в коридоре, я входил в первый попавшийся кабинет. Но судьбе было угодно столкнуть нас на лестнице нос к носу. Мы не могли разойтись: она вправо — и я вправо, она влево — и я туда же. «Как много скрывает одежда», — думал я, глядя на нее. Никогда бы не подумал, что она такая. Мне нестерпимо захотелось увидеть ее такой еще раз, сравнить, убедиться, что она не переменилась с тех пор и то, что я вижу в одежде, соответствует тому, что я видел без. Часть души протестовала против такой мысли. Я ускорил шаги, протесты становились все слабее, пока не исчезли. Через полчаса Надя вошла в мой кабинет. В руках у нее была синяя папка. «Можно?» — спросила она, показывая на папку, но за этим чувствовалось совершенно другое. «Да», — сказал я, и сердце сильно билось. Она скрылась за шкафом. Я стоял у окна, обернулся, и вот — Надя стоит в сияющей белизне

Искушение и наказание По словам Финогеева 1

своего тела. Я подошел к двери и повернул ключ на два оборота.

После я думал, это всего лишь эпизод, но за одним эпизодом последовал другой, третий, и с каждой новой встречей, от которой я был не в силах отказаться, я с ужасом чувствовал, как тает свобода. Наступил самый жесткий период моей жизни. Чудовищная двойственность, угрызения совести, любовь к жене и страсть к Наде разрывали душу. Надя забеременела. Вся история открылась. Начальник вызвал к себе: «Ты знаешь, чья она дочь?» — «Знаю». Надя была дочерью второго секретаря обкома. «Выбирай: либо проблемы, либо ты женишься на Наде». — «Я женат». — «Так разведись, иначе тебя сгноят. Понял? Мать твою!» Объяснение с женой было страшным. Жена плакала, потом сказала: «Оставайся, я пойму и прощу. Не женись без любви. Ты сам знаешь, насильно мил не будешь». Но я сказал «нет» и женился на Наде. Квартиру мне дали, но карьеру, о которой мечтал, не успел сделать. Однажды я был послан в командировку. Вернувшись, застал Надю с любовником. К этому моменту я уже потихоньку начинал ненавидеть Надю. Страсть моя была утолена, а любви не возникло. Ее измена принесла мне освобождение. Я открыл дверь и сказал: «Уходите оба». И они ушли. Все эти три года, что я жил с Надей, я продолжал любить свою первую жену. Первое время мы часто встречались в городе, случайно — как магнитом притягивало. Обоих после лихорадило. Потом все реже сталкивались. Она устала ждать и вышла замуж. Путь назад был закрыт. В итоге квартира досталась Наде, а я уехал из города с одним чемоданчиком. До сих пор боль этого падения жжет сердце».

Искушение и наказание По словам Финогеева 2

На левой руке из складки основания большого пальца исходит короткая линия с вилочкой на конце (рис. 4, красный). Трактовка: разрушение первого брака из-за неблаговидного поступка обладателя руки. В данном случае мы констатируем диагностическую ценность рисунка, установленную замечательным ученым, врачом, к. м. н. Д. Стояновским в его исследовании, посвященном практической дерматоглифике.

Идентификация выбора

 

Идентификация выбора.

 

«Сказать «да» я не могла. Почему я не сказала «нет»? Я молчала. Пыталась понять себя. Это не удава­лось. А как это сделать — понять себя? Я силюсь распоз­нать, заглядываю себе в грудь, а там никакого ответа, там — неясность. Похоже на узкий длинный коридор без конца. Он растворяется в сером свете. Или нет времени сосредоточиться? Он смотрит прямо в глаза, приблизил свое лицо к моему. Губы его близко-близко. Это странно волнует. И больше тревоги в этом волнении, чем чего-то другого. Он произнес: «Я вижу, ты согласна». На его лице изобразилась улыбка. Я полетела в совершенно другом направлении, как теннисный мяч. Отброшен ракеткой, куда не гадал. Я задохнулась на миг. Точка возврата прой­дена, разверзлась иная судьба. Как мало времени про­шло с того звонка. Обычный звонок подруги. Голос ее — веселый, беспечный, — тут же возникает лицо: озор­ные глаза, вздернутый носик, хаотичная стрижка. Вика. «Пойдем сегодня в клуб?» Я тянула с ответом, спросила куда, хотя знала, что она скажет. «Куда? А куда еще? В наш, на Лубянку». — «Ну да, да». Я оглядывалась, ожи­дая подсказки, как поступить. Я ждала. «Хорошо, — на­конец вздохнула я, — буду». Я положила трубку. Осталась возле телефона. Вдруг. Вдруг он почувствует и позво­нит? Пожалуйста, позвони. Голос его как смычок иг­рает на всех струнах души, и губы музыки сладко пьют сердце. Он не звонил две недели. Тогда это было важно, и я обиделась. Теперь обида — пустяк. Случайно в ин­ституте я увидела его с девушкой. Она ко мне спиной, только прямые светлые роскошные волосы спадали на спину. Он говорил с ней, улыбался. Он не имел права улыбаться так — ожгла мысль. Так он улыбался только мне. Вечером мы должны были увидеться. Он позвонил, я сказала, что занята, и была резка. И читала в его го­лосе изумление, непонимание, рану. Что-то похожее на злорадство, жестокое торжество охватило меня. Мелкое, гаденькое, безумное чувство, как могла поддаться ему? Очень скоро пришла боль раскаяния. Разве я не разго­вариваю с другими парнями и не улыбаюсь им? Разве они не целуют меня в щеку, когда появляются или исчезают? Разве я придаю этому значение? Чужие холодные, грубые ладони сжимают, мучают сердце. Позвони сама. Ведь ты можешь позвонить первой. Я набираю номер. Прижимаю трубку к уху. Гудки летят от меня к нему. Один — и сер­дце замирает. Второй. Третий. Страх четвертого моро­зит кожу. Длинные звуки, как лучи света в темной ком­нате, ищут и не находят никого. Пусто. Его нет дома. И это решило мою участь. Но об этом стало известно позже. В клубе была знакомая компашка. И все как обычно. Музыка, движения под музыку, и тело забывает голову. И телу хорошо. На другой день подруга говорит: «Один парень просит твой телефон. Он на тебя запал. Весь вечер про тебя спрашивал». — «Какой парень?» — «Ну, Сашка привел друга, помнишь?» Мысли мои были заняты моим Юрием, я и не заметила никого вчера. Подруга продол­жила: «Тот крупный, высокий». Нехотя память отпра­вилась во вчерашний клуб, и всплыло смутное лицо. В нем что-то неуловимо восточное, при этом белая кожа и синева, где она выбрита. «Да, припоминаю», — ска­зала я. И сердце билось ровно, ничего не ведая. «Ну дай, — сказала я, — пусть позвонит, если хочет». Он позво­нил: «Михаил меня зовут, увидимся?» Он назвал кафе. Я пошла из льстивого интереса. Было еще одно. Я хо­тела вспомнить его лицо, оно не существовало для меня в конкретных чертах. У дверей кафе он сам подошел. Если бы он не сделал этого, я не узнала бы его в толпе. И вот начались встречи, разговоры, подарки. А Юрий не зво­нит. Странно устроено сердце в молодости. Люблю од­ного, встречаюсь с другим, и он тоже начинает нравиться или, скажем, приближается к некой черте, за которой все по-другому. Через месяц пригласила его домой, позна­комила с родителями. Засиделись за полночь. Его оста­вили ночевать. Положили в другой комнате, бывшей ба­бушкиной. Я долго не могла заснуть. Наконец провал в патоку сна, реальность рассыпалась блестящими шари­ками, все перестало быть. Тягучая нескончаемая секунда небытия. Стальное лезвие разрезает тьму, как коричне­вую бумагу. Я вошла в мир через губы. Чья-то рука на моей груди. Я резко открываю глаза. Мой рот запечатан горячими губами. Я задыхаюсь, кто это? «Это я, тише», — Михаил целует меня. Его губы везде. Меня пронзает страх. Я трепещу от ужаса. У меня никого еще не было. Не думала, что это будет так. Вдруг войдут родители?Все непонятно, скомкано, жутко. Я брошена из одного сна в другой. Утром за столом двойная реальность. Слова, взгляды порхают как обычно, но к ним привязаны неви­димыми нитями тяжелые гири. Михаил уехал. День мед­ленно протек, солнце скрылось, потемнело небо. Звезд не было. Я ждала, что он позвонит завтра. Он не позвонил. Через три дня я поняла, что меня бросили. Недели через три позвонил приятель, сказал, что Михаил хочет меня видеть. «А сам что не звонит?» — спросила я. «Не знаю». «Телефон у него есть», — сказала я. Михаил позвонил, пригласил на свидание. Я не могла говорить, обида ду­шила. Но я говорила. Обещала прийти, но не пришла. Он позвонил, назначил другое. Говорил, что не прав, что не мог разобраться в себе. Нужно было время, и за это время он понял, что со мной у него серьезно. Он подъехал к ра­боте с цветами, в дорогом костюме. Я вышла, он протя­нул букет. Сказал: «Выходи за меня замуж». Смысл слов не доходил до сознания. Меньше всего я ожидала такого. Я не отвечала. Слова производили работу, как кислота плавит металл. Мысли побежали в одну сторону, чувс­тва рвались в другую. Губы заморозило. «Да» не сходило, и «нет» не появлялось. Не отказавшись, я будто согласи­лась. Он улыбался, излучал уверенность и превосходство. Начались приготовления к свадьбе. В день свадьбы, за два часа до регистрации, мы с Михаилом поругались. Из-за пустяка, ерунды. Я разревелась. Отец сказал: «Может, вы поторопились жениться? Давай отложим». Мама уго­ворила: «Без ссор не бывает. Главное — мириться и про­щать. Брак только крепнет. Потом, платье, ресторан, гости приглашены». И свадьба состоялась. На второй день вдруг позвонил Юрий, первая любовь моя. Если бы он хоть слово обронил или намекнул, я бы ушла к нему. Он ничего не сказал, и я осталась. Мы стали жить с Михаилом, были и хорошие моменты, но большой любви не возникло. Через четыре года расстались. Выбор можно отложить, но избавиться от него нельзя».

 Идентификация выбора По словам Финогеева

На правой руке отсутствует начальный фрагмент ли­нии Судьбы.

Последняя начинается выходом из линии жизни (рис. 4, синий, линия Жизни — зеленый).

Роль ли­нии Судьбы в нижней части руки играет ответвление от линии Жизни (рис. 4, оранжевый).

В этом случае облада­тель теряет некоторую часть свободного волеизъявления и попадает в зависимость от жизненных обстоятельств.

Ответвление от линии Жизни образует с ней вилку.

Если некая линия Влияния (рис. 4, желтый) втекает в данную форму, то брак обычно не удается сохранить.

Иностранец

 

Иностранец.

«Черные как смоль волосы. И взгляд никогда особенно долгий или пристальный. Когда он смотрел прямо, ничего не было заметно. Это как сцена. Понятная, открытая. Но сбоку что-то было. Как вход в закулисье. Я не понимала, что там. Когда он обращал на меня глаза, взгляд начинался сверху, будто на моей голове была шапка. Взгляд тек ниже. Попадал в глаза, не задерживался — мол, не о чем беспокоиться, — скользил дальше по подбородку, шее, груди, сворачивал в сторону и следовал к линии талии, потом бедра, скатывался к ноге и долго разглядывал щиколотку. Так что я едва подавляла желание сама посмотреть, что с ней, и узнать, чего там такого, чтобы смотреть. В закулисье что-то происходило. Через время, недели через две, я осознала: меня будто пальпируют, не сильно, осторожно, вновь сверху вниз, по известному маршруту. Не особенно нажимая, невесомо. Все это происходило три раза в неделю. Я преподавала русский язык как иностранный на кафедре русского языка в институте физкультуры. Он учился в аспирантуре и был в моей группе. Ему надо было заговорить по-русски. Он был футболистом или бывшим футболистом. Он писал диссертацию по футболу. Чего уж он там писал и о чем там можно было писать, понимала смутно. Всякому в диковинку, кто далек от футбола. Ну, гоняй себе мяч по поляне. Он был невысокого роста, хорошего телосложения и был как-то ловок телом. Под брюками были сильные и наверняка волосатые ноги, футболист, одним словом. И еще. Хотя он не делал ничего особенного, вокруг была атмосфера деловитости. Из тех, кто впитывает как губка, отдает не сразу. Пройдет два, три урока, и отдаст. Благодарный ученик. Такие радуют преподавателя. Вживую свидетельствует о плодах труда, это приятно, это льстит, это располагает. Знал ли он об этом? Думаю, не знал. Ему нужен был язык. Чтобы писать диссертацию. И он старался. Может, у него была хорошая интуиция, а может, не было, да ему это и не нужно. У него был природный пропуск. Был он красавчиком, на которого долго смотреть не стоит, начинает что-то происходить с дыханием, и сердце не попадает в собственный такт. У него был прямой взгляд и был боковой. Или как бы второй план, невидимый. Ты сама его достраиваешь. Взгляд поставляет для этого материал. Три раза в неделю я вхожу в его глаза, как в театр. Я на сцене, в зале всего один зритель. Я появляюсь, и вползает музыка, снизу вверх, приподымая полол и показывая колени, округлые, со светящейся посредине косточкой коленной чашечки. Мелодия свивается, горячей змеиной лентой скользит по изгибам тела. Я снимаю жакет. Пол ним оказывается черное платье на лямочках. У меня ослепительные плечи. Под платьем нет ничего. И я знаю, что зритель это знает. Я медленно спускаю правую лямку, она спадает через плечо. Зритель напускает равнодушие, ему будто нипочем. Меня не проведешь, он хочет большего. Я спускаю левую лямку, платье должно упасть, я держу локтями, поворачиваюсь спиной и плавно ухожу, а платье все же падает. Он пишет мне роли, а я своевольничаю. Внешне я преподаю, а он учит язык. И все, и больше ничего.
Он быстро заговорил. И раз после урока он подошел и пригласил на дискотеку. И глаза продолжали играть в театр, и при этом никакого смущения. Раз он не отсюда, не принадлежит среде, чего стесняться. Надо бы отказаться. Не могу объяснить, почему не отказалась. Мы пошли на дискотеку, и были движения под музыку, и музыка ритмичным, дурманящим дымом проникала под кожу. После он пригласил меня к себе, он жил в общежитии, но ему как аспиранту полагалась отдельная комната, и там была маленькая кухонька и маленькая душевая кабинка, а больше и не надо. На подставке лежал свежий кусок розового мыла изящной формы, напоминавшей женскую талию. Свежесть мыла была роковой. Поцелуй был острый и горячий, бились губы, как бойцы, в нем, кровь стучала везде. А руки его были сильными. Он был абсолютно раскован, никуда не торопился, и произошло редкое телесное совпадение.
И мы жили так около года, потом он уехал к себе в Америку, вероятно, справедливо названную Латинской.
Мы расстались легко, никогда не было разговоров о будущей совместной жизни. Я спрашивала себя, люблю ли я, и не могла ответить. Это и был ответ. А он — уверена — и не спрашивал.
Его не было год. Потом он появился, объявил, что написал диссертацию. Был звонок, была встреча, дальше не пошло. Я отвыкла от него, уроков больше не было, и театр не работал. Не думаю, что его гормональное творчество не находило себе других подмостков. Он определенно писал сцены и для других женщин. Он был здесь, но я не была с ним. Потом он защитил диссертацию и пригласил в кафе, чтобы отметить. Отметили чаем. Посидели, поговорили о чем-то постороннем. Слово за слово, фразы без намеков и ассоциаций, потом едем к нему, бросаемся в объятия друг друга. Через месяц выяснилось, что я забеременела. У него были дела, но дела завершились, он собрался уезжать. Мы встретились. Я сказала: «Знаешь, у меня будет от тебя ребенок». Ничего не происходило несколько секунд, я думала, какая будет реакция, она оказалась непредсказуемой. Он поднялся и торжественно сказал: «Поздравляю тебя». Была пауза, которая ничего не объясняла. Я поинтересовалась: «Это все?» Он улыбался и, видно, был рад за меня: «Все, а что еще?» «А что делать с ребенком»? «Делай что хочешь», — сказал он и уехал. Больше он не появлялся, не звонил и не писал писем. Я родила дочь. Дочь росла, я думала, неужели нет даже отцовского — не чувства, нет, — но хотя бы любопытства. Потом подумала, ведь он уехал в неведении. Он сказал, делай что хочешь, и не знал, как я поступила. Решил, я поступила, как мне удобнее. А раз так, о чем беспокоиться».

Иностранец По словам Финогеева 1

Иностранец По словам Финогеева 2


На правой руке линия Влияния связана с линией Поездки — переходит в нее (рис. 4 — л. Влияния — желтый, л. Поездки — оранжевый, л. Судьбы — синий).
Внутренняя линия Влияния на левой начинается ниоткуда, т.е. не выходит и не связана с линией Жизни — это указывает на то, что партнер рожден в другом месте, в нашем случае — за границей.
 Затем линия загибается к большому пальцу — указание на чувственность связи (рис. 7 — л. Влияния — оранжевый, л. Жизни — зеленый).

Для единственной ночи

Для единственной ночи.

Меня никто не провожал. На вокзале тянуло дымком. Было на пять или семь градусов выше нуля. Поезд уже стоял. Я нашла вагон. Проводница, плотно сбитая казашка, улыбалась. Возможно, характер, или оттого, что до Нового года оставалось три часа Я ехала из Алма-Аты в Свердловск к двоюродной сестре матери. Мне было шестнадцать. «Проходи, — произнесла проводница, повертев билет, — пятнадцатое место». Не без труда взобралась с низкой платформы в тамбур.
Вагон был плацкартный. В проходах и купе толкались люди. Шумы, толчки, скрипы, обрывки фраз. Я пробралась к своему месту. Народу было явно больше. Три девушки, двое мужчин лет тридцати-сорока производили одновременно смех, разговор и пение. У окна сидел высокий развязный парень, размахивал руками и командовал. Я в нерешительности остановилась. Головы устремились на меня, на миг умолкли. «У тебя пятнадцатое? — громко, но не без некоторой любезности произнес парень. — Проходи, проходи, дайте девчонке место, давай сюда. Положите ее чемодан наверх, так, садись рядом». Я в некотором смущении села. На столике стояли бутылка шампанского, и какого-то неузнанного вина, и одна маленькая с прозрачной жидкостью. Разнообразная снедь этажами расположилась друг на друге. Кусок вяленого барана, помидоры, огурцы, сыр, хлеб, горки зелени, два яблока, шарики мандаринов, плитка шоколада. «Тебя как кличут?» — спросил парень. Он был лет на десять старше. «Лена», — сказала я. «Отлично!» Я пожала плечами. «Я — Влад, — сказал парень. — Это...» — он вытянул руку в направлении рыжеволосой девушки и замешкался. «Люда», — помогла девушка. Остальные стали называть имена, которые я тут же забывала. «Они все едут с нами, — сказал Влад, — в одном вагоне, в смысле». «И, как ни странно, в одном направлении». — подхватил мужчина с хорошим животом, которого звали не то Тимур, не то Костя. Обе фразы вызвали дружный хохот. Влад обнял меня за талию. Но я отстранила руку. Он как ни в чем не бывало, не переставая балагурить, убрал руку: «Ну, пора старенького проводить». Откупорилась бутылка вина. Поезд тронулся. «Поехали», — прокомментировал кто-то. Тут в проходе показался парень. Невысокий, русоволосый, моего возраста. Его также встретили как родного. Усадили на краешек и вручили пластиковый зелененький стаканчик. Но парень, как и я, не пил. Атмосфера подогревалась. Пошли анекдоты. Влад опять просунул руку мне за спину. В этот раз я повернула голову к мужчине, сидящему слева от меня, и тихонько проговорила: «Давайте поменяемся местами». Мы поменялись. Так я оказалась рядом с парнем, который вошел последним. Мы поневоле разговорились. Его звали Миша Он был незамысловат, с ним было легко. Мы переходили с темы на тему. Он заканчивал шкалу, потому разговор вскоре зашел о том, кто куда будет поступать. «Ты куда?» — спросил он. «В медицинский, а ты?» Он мотнул головой: «Не знаю. Еще не решил». — «А я с детства мечтаю стать врачом». Выстрелы пробок из-под шампанского возвестили благополучный переход из семьдесят второго в семьдесят третий год. Крики «ура» сотрясали вагон. Нашлась гитара. Мы пели, смеялись, было интересно, ново и совершенно безопасно. За окнами — черная ночь. Мне казалось, что еду я вовсе не в Свердловск, а неизвестно куда, будто и места такого на земле нет. Часа через три-четыре начали разбредаться спать. Я проснулась в яркий свет дня. За окном белели снега. Проносились островерхие зеленые ели. Мы с Мишей не расставались. Мы сидели, поп»! стояли в проходе, опять сидели, путешествовали по поезду и говорили, говорили не умолкая, рассказывая друг другу все до последних тайн. скрытых в уголках души. Может, мы думали, что. выйдя из поезда, разойдемся в разные стороны, не встретимся никогда, и потому врать не было причины, а в искренности и откровенности была удивительная притягательность. Мы легко обменялись адресами и покинули — не без грусти — вагон и людей, ставших ближе друг другу благодаря магии новогодней ночи. Я думала, мы с Мишей никогда не увидимся, он мне нравился, но его чувств ко мне я не могла угадать. Он никак их не выказывал. Я плохо еще понимала и людей, и себя, но мне казалось, что нас связывает какое-то необыкновенное чувство. И вот через месяц или два приходит письмо от Миши. Потом другое, третье. Я ответила. Завязалась переписка Он писал на редкость обстоятельные письма. Он был парень очень простой, писал с ошибками, с наивной добросовестностью приводил бытовые подробности жизни: покупки шкафа, заготовки дров, отношений с братом. Я попросила его прислать слова песни, ее пели в поезде. И он — надо же — прислал. Вдруг он приезжает, а жил он, по-моему, в Караганде, а я уже поступила в институт, но был еще жаркий сентябрь, и вот какая происходит странность: мы начинаем говорить, и все как-то не о том, как-то не так, какая-то неловкость, стеснительность стеной, неприятное какое-то состояние. Как бы не о чем говорить. Я не узнаю себя, не узнаю его. паузы невыносимые. Я жила не в самой Алма-Ате, а в пригороде, и он приезжал каждый день, и все как-то хуже и мучительней, и необъяснимо почему. И он, наконец, произносит, что любит меня, а мне мнится, что это неправда. Что это он так, по какой-то еще не остывшей инерции отношений, которая тянется в призрачный новогодний вагон. Тогда нас свела сила замкнутого пространства. Мистика затерянного в новогодней ночи поезда Поезд шел по местности, а выехал в другое время. Мы думали, оно предназначено для будущей жизни. Оказалось — для воспоминаний. Для памяти. Для прошлого».

Для единственной ночи Влидимир Финогеев

На левой руке, отвечающей за платонизм отношений, находим линию Влияния, соответствующую шестнадцатилетнему возрасту.
Обратим внимание (рис. 4 — оранжевый): линия делает вилку, не достигнув линии Судьбы (рис. 4 — синий).
Толкование воспроизводит наглядность: отношения разрываются, не начавшись, и не могут быть возобновлены.
На точке начала линии обнаруживается крестик (зеленый).
Крестик выражает влияние Луны, при этом сам расположен в лунной зоне руки.
Интерпретируется как проявление власти иррациональной, тайной глубины психики.
Разум следует за неосознанным чувством, не анализируя, не оценивая, не отвергая всплеск симпатий, рожденный необычной обстановкой, загадочностью и мистикой, которая сопровождает наши представления о новогодней ночи.
Крестик взят в замкнутую фигуру (красный), потому действие его непродолжительно.
Реальное восприятие вернулось и навело порядок.
Поскольку знак стоит на линии, он относится только к данным отношениям.

 

Дополнительная информация