Геометрия провала

Геометрия провала - Владимир Финогеев - "7 Дней"

Это было в эпоху до мобильных те­лефонов и пейджеров. А начиналось незатейливо, даже   невинно. С  утра подходит мой коллега и просит: «Слышь, мне на­до срочно бумагу в ЦК закинуть,  будь  другом, подпиши письмо у шефа и сдай в экспедицию, там до десяти, ты же знаешь, я не успеваю». Протянул бумагу и исчез. Иду к ше­фу.

 

ГЕОМЕТРИЯ ПРОВАЛА

Тот подписал и гово­рит: «Это кстати, что ты зашел.  Ира, секретарь, заболела, окажи услугу, соедини меня с Кости­ным. Вот телефон». Пять минут бесполезно накручивал    диск. Выходит |шеф: «Ну? Занято. Ладно, зайди ко мне». Захожу. Шеф говорит: «Звонили оттуда,   —   и   он   ткнул пальцем  в  потолок,  — просили принять одного друга на три дня. Он про­ездом.   Подготовь   про­грамму пребывания, включи встречу с нашим председателем президи­ума. Отравить его надо тридцатого. За наш счет». «А когда он приезжает?» — спрашиваю. — «Зав­тра». — «Завтра? Да как же я успею? Машина нужна, гостиница,   про­грамму организовать» — «Гостиница ему не нужна, это ЦК делает, он здесь уже останавливался». — «Ну, хорошо, а заявку на машину за три дня пода­вать надо». — «Ну, ну, — шеф спокоен, — на лич­ных контактах, а заявку дошлем. Встретишь его на вокзале. Поезд номер два из Ленинграда, вагон два». Иду к себе. Догова­риваюсь с автокомбина­том насчет машины. Ко­нечно, мест на тридцатое нет. Умоляю и обещаю не остаться в долгу. Входит мой коллега и спрашива­ет: «Письмо в экспеди­цию забросил?» Черт, я и забыл про него. «Эх ты, — говорит, — давай сю­да». Не могу найти пись­мо. Куда я его задевал? Ладно, попозже найдет­ся. Входит шеф: «До Кос­тина  дозвонился?» Са­жусь за телефон. Занято. Повторяю. Свободно, но никто   не   берет.   Шеф подходит к моему столу. Берет трубку, набирает: «Алло. Николай Никола­ич, дорогой...» Все в от­деле глядят на меня и да­вятся от смеха. Шеф за­кончил, презрительно покачал головой: ну, все надо самому делать. Ухо­дит. Все в голос ржут. А коллега свое:   «Письмо нашел?» «Из-за твоего письма, мне вон делегацию навесили», — с досадой говорю я. Сажусь за телефон, договариваюсь о встрече с председате­лем на следующий день на 14.00. 

На следующее утро, в семь спускаюсь, жду ма­шину. Машины нет. Зво­ню в автокомбинат. Какая машина, ничего не знаем. Заявки нет. Я говорю, с диспетчером таким-то договорился, а заявка бу­дет. Сегодня не ее смена, а я ничего не знаю.
Бегу за такси. Да где ж его поймаешь в ту пору. Еду на вокзал на метро. Опаздываю на 15 минут. Перрон пуст. Еду в гости­ницу. Администратор со­общает: гость в номере. Коридорная говорит, просил не беспокоить.
Спускаюсь вниз. Адми­нистратор мне: «Вы такой-то? Позвоните по этому телефону». Вижу домаш­ний шефа. Шеф вне себя: «Гость нажаловался в ЦК, что его не встретили. Из-за вашей расхлябанности, я должен замечания полу­чать и т. д. и т. п.» 

Поднимаюсь в номер. Представляюсь, извиня­юсь, показывают про­грамму. Тот читает, половину вычеркивает, просит организовать другие встречи. На минуту рабо­таю Цезарем: улыбаюсь, киваю головой, про себя посылаю его к черту, про­кручиваю, как лучше от­казать, обещаю все сде­лать. Далее выясняю, что у него есть авиабилет на 29-е. Спрашиваю, поле­тит ли он этим рейсом. Отвечает утвердительно. Повторяю, уверен ли он: что хочет улететь именно 29-го. Уверен. Быстро звоню в отдел перевозок. Слышу: ну старик, через голову перевернулся, а место достал. С тебя сам понимаешь, и девочкам…» Извини, говорю, он летит 29-го. Последовала се­рия лингвистически очень простых фраз. В общем, сам теперь от билета от­казывайся. Хорошо гово­рю, сам откажусь.
Прошу гостя быть в холле ровно в 13.30, по­скольку без двадцати надо выехать на встречу. В 13.40 его еще нет. Звоню в номер. Никого. Кори­дорная отвечает — вышел. Жду. Без двух два деятель из дружественной державы появляется в холле. Лицо безмятежно и полно счастья. Может, го­ворю, вы позабыли, что у нас встреча. Нет он пом­нит. А что, какие-то проб­лемы? Ну что вы, какие у нас в СССР проблемы.

Опоздать на встречу с председателем президиу­ма на две минуты — это ЧП. Мы приехали на двад­цать позже, У шефа было такое лицо, что я понял это скажется не только на мне, но и на том, что от меня останется. Встреча, однако, состоялась. В хо­де дружественной беседы у гостя возникла идея за­держаться на денек. Меня попросили организовать. Звоню в отдел перевозок. Надеюсь, не отказались от моего билета? «Ради тебя старичок, сняли это место. Так что, сам пони­маешь...» — «Извини, он все-таки летит 30-го». Я подождал до первой пау­зы и вставил: «Ведро коньяку и кг шоколаду девочкам». Пауза: «И бутыл­ку виски», — «Идет». К ве­черу билет был. Програм­ма пошла не по резьбе. Сплошные накладки, ляпы и опоздания. Гость назва­нивал в ЦК, оттуда шефу. Тридцатого приезжаем в аэропорт, а самолет толь­ко что взлетел. Не удосу­жился я на время вылета посмотреть. Думал, как обычно, ан нет, вылет на два часа раньше. Хотел застрелиться и тут не по­везло. Вот и живу.

Геометрия провала

Виновник неприятно­стей — островок на ли­нии головы (рис. 1—2). Индийская традиция утверждает: если островок находится под средним пальнем — предстоит по­лоса невезения. С точки зрения физиологии при этом признаке отмечаются нарушения эндокрин­ной системы и - чаще — кишечника.
Владимир Финогеев

 

Животное средство

 

Животное средство

Финогеев Владимир

7 Дней

«Не хотелось заходить. Дверь тоже была неприятная, хотя с виду ничего такого. Дверь как дверь. Ступеньки, иду, коридор змеится. Захожу в кабинет. Иду за ширму переодеться. Слышу шаги по коридору. Что-то прошмыгнуло в груди. Оборачиваюсь на дверь. Входит она. «Привет», — говорю я. Она кивает: «Опаздываешь, дружочек». Она говорит это без видимого упрека. Она не упрекает. Она констатирует. Упрекать я должна сама себя. «Нет, дружочек, я не опаздываю. На моих без двух минут девять». — «Нет, опаздываешь, на моих две минуты десятого». Я смотрю на свои часы — на них две минуты десятого. Даже собственные часы против меня. Это неприятно. Я говорю: «Просто твои часы вперед», — говорю я, внешне улыбаясь. Она тоже улыбается, но ей это удается лучше: «Слушай, ну признайся, что опоздала, ну правда. Чего уж тут. Это правда — опоздала». Она права, но каждое ее слово вызывает в сердце волну неприятия. В груди жжет. Я узнаю это чувство. Говорю себе: «Нет, я не буду раздражаться. Я буду спокойна. Спокойна». Это не помогает, я раздражаюсь, не сколько от ее правоты, сколько от того, что не могу совладать с собой. Потому что есть какая-то неправда во всем. Я не понимаю какая, но есть. «Хорошо, — отвечаю я, — но ведь пациентов нет. Они никогда не приходят к девяти». — «Позвольте с вами не согласиться». Глаза ее — глаза торжествующего человека, потому что она говорит правду. Она права. Пациенты приходят и к девяти. Мне трудно согласиться, но я соглашаюсь. «Хорошо, — произношу я, хотя и думаю, что это не хорошо. — Хорошо, они приходят и к девяти, но сегодня никого нет. У меня первый в девять тридцать». — «Ладно, давай без обид, порядок есть порядок. Если рабочий день начинается в девять, ты должна быть в девять». Она уже пошла к двери, оглянулась: «А ты систематически опаздываешь». «Неправда», — отвечала с я негодованием в закрытую дверь. Во мне все бурлило. Это неправда. Я будто видела, как она уходит по коридору со сладким чувством выполненного долга. Ей хорошо. Я вообразила ее коротышкой с кривыми ногами. Удаляется, как утка, переваливаясь с боку на бок. Я переоделась. Пациентка опоздала минут на десять. Легла на массажный стол. Я начала со стоп. «Что-то вы напряжены сегодня», — сказала я. «Да начальница достала». Я даже закашлялась. Пациентка глянула на меня. Я сделала жест — мол, не обращайте внимания. «Все я, видите ли, медленно делаю, тяну, в сроки не укладываюсь. Глупости городит. Меня уже бесит от ее вида. Вы меня понимаете?» «Очень понимаю», — сказала я. Пациентка вновь глянула на меня с подозрением. Продолжила: «Не знаю, чего делать». «В следующий раз, как она начнет, — сказала я, прорабатывая икры ног, — представьте ее маленькой-маленькой. Меньше табуретки». Пациентка подхватила: «Я бы ее вообще превратила в бактерию, чтобы только через микроскоп можно было разглядеть». Она рассмеялась, спросила: «Думаете, поможет?» — «Уже помогает, раз вы смеетесь». — «Ну, это здесь, а вот там, на работе, когда она опять начнет...» Я хотела сказать: обязательно поможет. Но потом вспомнила свой спор с начальницей и

Животное средство По Финогееву_1Животное средство По Финогееву_2Животное средство По Финогееву_3

Животное средство По Финогееву_4Животное средство По Финогееву_5Животное средство По Финогееву_6

ответила: «Не знаю, попробуйте. А вдруг. Надо пробовать. Должно же быть какое-то средство от раздражения». Эта мысль мне понравилась. Действительно, ведь должно же быть средство. И наверняка оно есть. Только как его найти и где. Раздражение во мне накапливалось незаметно, мало-помалу, капля к капле. Причем без особой внешней резкости. Начальница улыбается, я улыбаюсь, но внутри тлеет досада и ест поедом. Я столько делаю для центра, народ ко мне идет, а тут какие-то мелочные придирки. Несправедливо. Я думала и не знала, то ли надо выходить на откровенный разговор, то ли тихо увольняться. В шесть я закончила работу. На следующий день у меня был выходной, я отправилась к подруге. Путь шел через палисадник. Пошел мелкий дождь. Я раскрыла зонт. Иду по дорожке. Лежат две дворовые собаки. Большие, пегие. Положили головы на лапы, дремлют. Вдруг из кустов вылетает собачонка, несется ко мне. Злобно тявкает, скалит зубы. Я остановилась. Я собак не боюсь. Бросаю этой собачонке: «Хватит тут, кончай». Это не возымело действия. Мне немного не по себе. Я вспоминаю, что бежать нельзя, замахиваться нельзя. Стою, собака летит ко мне без намерения остановиться. Тут происходит нечто, от чего у меня похолодело на сердце. Большие собаки вскакивают. Они грозно лают два раза, но это не «гав-гав», а «бух-бух». Мощный, страшный бас. Два огромных пса дружно бросаются на меня. На мне плотные джинсы, но их зубы легко прокусывают ткань и погружаются в мышцы бедра. Пронзает мысль: «Конец! Загрызут! Умру от потери крови! Нелепость, бред! В городе, средь бела дня. Как это может быть?!» Но это было и это происходило. Кругом — никого. Некому помочь. Близость неминуемой смерти тисками сдавливает живот, оттуда вдруг поднялась первобытная, природная, такая же естественная, как у собак, волна бешеной ярости. Волна домчалась до моих губ, и из меня исторгся нечеловеческий крик. Я проревела, прогромыхала, проорала прямо в оскаленную пасть мелкой собачонки, мысленно сокрушая ее голову криком, как дубиной. Собачонка взвизгнула, развернулась и пулей понеслась обратно в кусты. Большие собаки прянули назад. Невероятно, но в их глазах и мордах не было ни тени злобы. Вид у них был вполне добродушный. Они будто недоуменно вопрошали: «Тетка, ты это серьезно?» Я, пятясь, ухожу. Ощупываю ноги, прихожу в себя от потрясения, вдруг осознаю: собаки не причинили мне большого вреда, крови не было, они просто слегка сдавили челюсти.

Дидактика крайностей

Дидактика крайностей.

 

«Сначала надо протянуть веревку. Вот так, как у меня, видишь?» Толик кивнул: «Угу». «Потом берешь бе­чевочки и делаешь вот такие петельки. Это очень удобно. Затем берешь рыбу, которой надо дойти, которая сырова­тая, вот так, смотри». Я взял довольно приличного сига за брюхо, и накинув петлю сзади на голову, перекинул ее под жабры, потянул кверху, — готово, можно вешать. «Через пару деньков, пригодно к употреблению. Уловил?» «Впол­не», — Толик смотрел в окно. За окном пасмурно, и серая муть ползла по небу. «Так ты, значит, решил уехать», — сказал Толик, продолжая обитать взглядом за пределами комнаты. «Да, а чего здесь делать? Никакой перспективы. Человек ищет, где лучше». Толик повернулся: «А рыба ищет, где глубже, и, — он кивнул на череду рыбешек, бол­тавшихся на веревке, — помогло ей?» «Эти дуры явно не искали глубины, иначе бы в сети не попали», — бодро от­вечал я. Толик не ожидал такого поворота и вдохновился. «Надо за это выпить», — сказал он. Рука его полезла в кар­ман и извлекла маленькую бутылочку. Он откупорил ее, она отозвалась полупустым звуком. Он понес ее было ко рту, потом махнул ею в мою сторону: «Будешь?» — «Нет, у меня пропедевтика с анатомией на шее висят. Послезавт­ра зачет. Извини». — «Ничего». Он немного отпил, скри­вился и засунул бутылочку на место. «На, заешь», — я про­тянул ему кусок рыбы. «А я не поеду», — сказал Толик. «Зря, ты рукастый, да и голова у тебя варит будь здоров». Толик покачал головой: «Подозреваю обман. Это как ли­са подбежала к реке, в ней месяц отражается, она подума­ла сыр и давай воду лакать, решила, как дно покажется, она сыр и схватит. Пила, пила да и лопнула. Мне за гра­ницу ехать, как сыр в реке искать». Я присел: «Того ты не замечаешь, что как раз тут тебе отражение сыра и показы­вают, а весь сыр наверху. Смекаешь?» — «Как ты ловко пе­реворачиваешь. Чисто Эзоп. Тебе надо с моей сестрой по­знакомиться, она такая же умственно шустрая. Не, за те­бя надо выпить, дай те бог, чтобы сбылось, чего хочешь». Он достал бутылочку, она вывернулась, упала, покатилась, расплескивая жидкость. «О! Никак от сестры привет! Не любит она пьющих — страсть. У нее муж алкоголик, пол­ный кретин». Я встал: «Да ты сам сопьешься, если по каж­дому поводу будешь к бутылке прикладываться». «Не-аа, — протянул Толик, — не сопьюсь, здоровья не хватит». «Мысль интересная, но как врач я с тобой не соглашусь. Здоровье — величина конечная. А алкоголь — вечен. Лад­но, пойду суп посмотрю». «А я к себе, прилягу», — сказал Толик. Мы вышли. Я подошел к плите. Снял крышку, за­метил что-то темное. Взял половник, вытащил: «Ого! Ни­чего себе!» «Что там?» — подошел Толик. «Ты смотри, кто-то мне в суп клок волос запустил. Не иначе Степановна».

— «Она, кому же еще. Сволочь». — «И чего она нас так не любит, а, Толик?» — «Дура, она, чего с нее взять. Давай этот суп ей под дверь выльем». — «Нет, это слишком пред­сказуемо. У меня есть способ получше». — «Какой?» — «Пока — врачебная тайна. Вечером увидишь». Через час раздался звонок. Я открыл. На пороге стояла бледная жен­щина с ребенком, голова у нее была перевязана, на повяз­ке — ржавое пятно. Глаза заплаканы. У ног стоял малень­кий чемодан. Я так был поглощен этой неожиданной кар­тиной, что не мог вымолвить ни слова. «Анатолий дома?» — спросила женщина «Да», — сказал я, отходя в сторону, пропуская ее. «Я его сестра», — произнесла она, отвечая на мой внутренний вопрос. Показался Толик: «Что с то­бой, Ниночка? Опять твой руки распускал?! Ну погоди, я его сейчас так отделаю». Нина удержала: «Ушла я от него. Насовсем. Нечего ходить». Мы все пошли к Толику, в его две комнаты. Я нес чемодан. «Позвольте осмотреть рану, — сказал я, — я врач. Будущий. Но все-таки». Я произвел осмотр. «Ну, чего? — спросил Толик, — жить будет?» «Вполне. А головой можно пользоваться уже сейчас». «Он у нас шутник», — сказал Толик. «Спасибо», — сказала женщина и улыбнулась. У нее были голубые глаза и пше­ничные волосы. Она мне нравилась. Была она хорошо сложена — любой анатом подтвердит. Где это алкоголики берут таких женщин? Удивительно!

Вечером собрались в кухне на ужин. Степановна не­сколько раз выходила, бросала нетерпеливые взгляды, ожидая, когда я приступлю к трапезе, чтобы насладиться видом моего отвращения и ужаса. Я предупредил Толика и Нину, чтоб суп не ели и не удивлялись тому что будет про­исходить. Я разлил варево, не забыв положить себе темный пук. Расселись. Я устроился так, чтобы Степановна, кото­рая стояла подле плиты, могла видеть мое лицо. Я с чувст­вом съел несколько ложек, затем воскликнул: «О-о», — вложив в звук максимум удовольствия. Полез пальцами в тарелку, вытащил спутанный ком волос, поднял высоко, запрокинул голову, запустил себе в рот, обсосал, как кос­точку, восторженно причмокивая. У Степановны отвали­лась челюсть, а ее маленькие жирные глазки разверзлись так, что превысили предельные значения квадратуры кру­га для среднестатистического идиота. «Тьфу, тьфу, прокля­тый!» — заверещала она и ринулась прочь под громкий хо­хот всех участников.

После этого случая надломилось что-то в Степановне, она перестала скандалить, замкнулась, при встрече в кори­доре шарахалась в сторону, видно, сочла меня опасным су­масшедшим.

Мы с Ниной подружились и частенько засиживались заполночь, беседуя обо всем на свете. Раз проговорили до двух ночи, касаясь тем, от которых воображение мужчины распаляется, как тщеславие мула, разъевшегося ячменем. Мы разошлись по комнатам. Я не мог спать и мерил пол шагами. Чувство любви охватило все мое существо. Я про­крался к Нине в комнату, полагая, что и она по сродству душ пребывает в таком же восторге. Нина спала, я принял­ся будить ее, она не могла проснуться, бормотала: «Утреч­ком, утречком...» Мне стало совестно, ведь она после ноч­ной смены. Я потихоньку вышел. На следующую ночь она сама пришла ко мне. Мы прожили несколько месяцев. Я вынашивал планы эмигрировать. Она, как ее брат, не хо­тела ехать. По этой причине мы расстались. Расставание было удивительно светлым. До сих пор я храню самые нежные воспоминания о Нине».

Дидактика крайностей

На левой руке линия Влияния (рис. 4 — оранжевый, л. Судьбы — синий), представляющая описанные любовные отношения, прошла сквозь сложную картину, образован­ную ломаной, дефектной в этом участке второй вертикали — линии Солнца (рис. 4 — красный).

Вторая вертикаль од­ним своим слоем представляет семейные отношения об­ладателя руки.

Деформированный характер линии предве­щает драматизм будущего брака.

Но и то, что линия влия­ния оказалась связанной с данными рисунками, означает, что и партнер, о котором идет речь в нашем примере, ис­пил до дна чашу семейных трудностей и страданий, перед тем как встретился с героем нашей истории.

Инструкция

 

Инструкция

Владимир Финогеев

7 Дней

«Мать разбудила в пять. За окнами темно. Голос матери нежен: «Вставай, сынок, на работу. Пора». Вылезать из-под одеяла не хотелось. Снаружи холодно. На комоде — керосиновая лампа. Отбрасывает желтый неровный свет. От него по углам тени. Углы — будто живые — ходят. Я резко выскочил из-под одеяла. «На, укройся», — мать накинула на плечи полушубок. Туалет был в коридоре. Там прохладно. Стоял ноябрь. Два дня назад выпал снег. Но вчера растаял. Температура выше нуля на пару градусов. Я вернулся к рукомойнику, плеснул воды на лицо. Мать подала полотенце: «На-ко вот, вытрись. Да садись завтракать. Я блинов напекла». Я отправился к столу: «У-у, ржаные, спасибо, — мои любимые». «Знаю, — отвечала мать, — только ржаная и осталась мука-то». — «Когда ж ты встала? Я ничего не слышал». — «Ешь, ешь, чего там. Не спалось мне сегодня, что-то тревожно мне». — «Да чего ты, ма, брось, все нормально, чего тревожиться, все путем». — «Не знаю, работа у тебя опасная, все-таки на химзаводе работаешь». — «Да чего опасного, ничего опасного. — Я уминал блины. — Где опасно, я не хожу там». — «Да знаю я тебя — вечно на рожон лезешь». — «Не, ма, зачем мне это?» Я выпил стакан чаю без сахара. Оделся. Мать поправила шарф: «Ты уж поосторожнее». — «Хорошо». Я вышел на улицу. На ощупь проделал путь к воротам, открыл калитку, вышел. На редких столбах фонари освещали улицу. Я быстрым шагом направился к трамвайной остановке. То там то здесь появлялись темные комочки людей, складывались в струйки и текли все в одном направлении. Почти весь город работал на химзаводе. Дуло холодным ветром в уши, я поднял воротник. Думал: Смешная мамуля. У нее день через день тревога. Все ей страшно за меня. Чудная. Мне был двадцать один год, я был крепкого здоровья. Жизнь кипела в груди. Какая опасность?! Все было нипочем. Хотя что-то мне снилось сегодня, какая-то нелепица. Нагромождения какие-то, трубы. Вспомнил, только во сне такая ерунда! Трубы обвивали огромную подушку. Подушка была живая, она будто дышала, двигалась и лезла мне в рот. Полный бред. Вот и остановка. Народу полно. Но трамваи подходят один за другим. Синие, двухвагонные. Я вскочил на подножку, протиснулся внутрь. Трамвай дернулся, зазвенел, заскрипел железом, покатил, резко раскачиваясь в стороны. Ехать минут двадцать. Возле главной проходной выхожу. В ноздрибьет тупой запах химии.

Показываю пропуск охране, прохожу на территорию. Кругом высятся металлические башни в паутине труб. Вот и трубы. В раздевалке шум и говор. «Здорово, ребята!» — приветствую всех. Сажусь переодеваться рядом с Мишкой, тот буркнул что-то неразборчивое. «Ты чего такой смурной? — бросил я ему, надевая спецовку. — Никак перебрал вчера?» «Ничего я не перебрал, — отмахнулся Мишка, — да и деньги давно закончились. Не на что перебирать». — «Чего тогда?» — «Да с Машкой поцапались». — «Приревновала опять?» — «Ну подумаешь, на Зойку пару раз взгляд бросил, и уже пожалуйста, тут же: «Что у тебя с ней было?» — «А у тебя не было?» — «Да чему бывать-то, пару раз прогулялся с ней под ручку, только к щечке разок и приложился. Так это еще до Машки было. С тех пор — ни-ни». Я натянул брезентовые штаны, влез в пахнущие дегтем грубые ботинки на толстой подошве. Мишка не отставал. «Ну чего, идем?» Он кивнул. Отправились к мастеру. Мастер, невысокий, широкоплечий, с лихо закрученными седыми усами, прозванный за густющий бас Шаляпиным, прогремел: «Давайте, ребята, заступайте в подмогу Потапычу, в третий цех. Противогазы возьмите». «Ладно», — бросили мы и отправились. Мишка оживился, шепнул: «У Потапыча

Инструкция По словам Финогеева 1

завсегда спиртишко имеется. Глядишь, и нам перепадет». «Зря губы раскатал, — бросил я, — Потапыч на работе не пьет и другим не дает». — «Так работа-то кончится когда-нибудь, однако». Мишка тер руки. Под незамысловатый треп добрались до третьего цеха. Я остановился: «Черт, противогазы забыли». — «Да фиг с ними, когда они нужны были?» Я был в нерешительности: «Так инструкция, сам знаешь». — «Инструкция, инструкция! Да брось ты. Год с этими противогазами таскались — и что? Ни разу не надели. Неужто назад переться? В обед сходим». — «Нет, — сказал я, — надо взять. Ты иди, доложи Потапычу, а я сбегаю». Я повернулся и рысцой потрусил обратно. Вернулся минут через пятнадцать. Все случилось мгновенно. Я растворил двери в цех, тут же завыла сирена. Впереди, возле огромного бака, увидел змеящееся желтое облако. Ощутил сладковатый запах. Что-то пронеслось в мозгу, связанное в этим запахом, но я не вспомнил. Я несся вперед, надевая противогаз. Я видел Мишку с белым лицом, пытающегося бежать прочь от ядовитого дыма. Ноги не слушались его, он согнулся вперед и падал на колени. Я подбежал, натянул на него противогаз, он еле шевелил руками. Облако быстро заполняло пространство. Я подхватил Мишку, потащил его к выходу. Облако нагоняло. Я чувствовал: дышать нечем. Зеленые, фиолетовые, черные круги поплыли перед

глазами. Дверь отворилась, нас вытянули чьи-то руки. Я потерял сознание. Очнулся в больнице через два дня. Не мог пошевелить ни рукой ни ногой, тело — будто кусок свинца, голова не поднимается. Ничего не пойму, где я, кто я, зачем? Постепенно силы и память возвращались. При обходе врач потрепал за плечо: «Ничего, жить будешь». «Мишка жив?» — спросил я врача. «Живой», — отвечал он. «А Иван Потапович?» — «Его не удалось спасти, — развел врач руками. — Тут и противогаза не хватает. А он без него. Умер через пару минут». Пришла мать. Сидела рядом, плакала и улыбалась: «Живой, слава Богу».

Инструкция По словам Финогеева 2

На левой руке на линии жизни наблюдается треугольная фигура (рис. 4, красный, линия жизни — зеленый). Данный знак на линии жизни выражает нарушение системы самосохранения, при котором обладатель может быть лишен дыхания. Причиной лишения дыхания может быть дым, вода и человеческие руки, когда они смыкаются вокруг горла.

Линия жизни имеет разрыв (рис. 4, в оранжевом круге). Сочетание разрыва и треугольника предвещает серьезную опасность для жизни. Но так как нарушений папиллярного узора (группа А) не отмечается, смерть не разрешена.

Другие люди

Вчера было по-другому, душа кормила сердце печалью, не тяжелая, легкая, но все-таки тоска плескалась морем у самых ног. Всматриваешься через море, и только серо-голубая мгла. Море — это не тоска, это жизнь. Начинается отсюда и простирается в неизвестность. Если море — жизнь, то что берег; на котором стою? Ложилась с беспокойством, проснулась с радостью. Все без причины, то одно, то другое. Да и за окном пасмурно. Часы давно напрашивались на взгляд. Полвосьмого. Быстро вскочила, плеснула воды на лицо, оделась. Стоп. Куда это я? Ведь сегодня ко второй паре. Можно не торопиться. Суббота. Я разделась, приняла душ. Всматривалась в зеркало. Где нужно — изгибы, а где это не требуется, там прямые линии. Загадочно всё. Оделась. Прошла медленный завтрак. Чашка кофе и крекер с ломтиками яблока. В кофе отражалось окно, казалось, что это не кофе, а ртуть. Пора. В прихожей наклонилась к туфлям на мягкой подошве. Рука замерла. А может, на шпильках сегодня? С чего бы это? На улице — весна, вот с чего. Я вышла из дома. Подошла к остановке. Небо расчистилось. Свора облаков отодвинулась, ударил первый луч солнца. Все преобразилось. Я посмотрела наверх. На голубом, без единой складки, фоне плыла огромная гора, сложенная из снежных шаров. Облако блистало, будто внутри него горел свет. А на земле лавочка, столб, белая табличка, в левом углу черные Тб, в правом — А. хиромантия практика, Влидимир Финогеев
На лавочке — две женщины. В отдалении топчется человек в резиновых сапогах и брезентовой накидке. Он курит. Нет ни Тб. ни А Голос появился возле самого уха, я вздрогнула. «Вы не знаете, давно нет автобуса?» Я оглянулась. Человек лет сорока-пятидесяти. Плотный, прилично одет. Улыбка на лице. Редкость в нашем районе. Я отвечала: «Я здесь недавно, минут пять». «Ага, понимаю, понимаю». Он сделал еще шаг и оказался очень близко, это мне не понравилось, я отступила. «А вы учитесь или работаете?» — спросил он. Я посмотрела на него. Второй взгляд принес детали. Он улыбался, но будто вчерашней улыбкой. А глаза были мутноваты. Было еще что-то, я не могла отследить. Я ответила неохотно: «Учусь». «Прекрасно, прекрасно, прекрасно». — выговорил он с неожиданной быстротой и опять придвинулся близко. Я отошла. «Учитесь на гуманитария, ведь так? Так?» Он придвинулся. Тут я увидела, что это не улыбка, а разрез рта так сделан, углы губ приподняты. Глаза его описали круг, вернувшись, не попали в мои зрачки, я отвернулась. Глядела, не идет ли автобус. Не шел. Когда я повернулась, его лицо было совсем рядом. Я поморщилась. Это как муха влетела и начинает донимать. Теперь стал яснее нюанс, который ускользал. Запах. Как у человека, который пользуется половой тряпкой вместо полотенца. Я отодвинулась. Он придвинулся. Я шаг назад, он на шаг вперед. Оглянулась на женщин, те ничего не замечали. Я решила уйти на другую остановку. Повернулась к нему спиной и пошла. Он внушал отвращение, но не страх. Страха не было. Гадливость. Не сильная, так. Безмятежность не хотела сдаваться. Я пошла, не оглядываясь. Шагов сзади не было. Я вздохнула. Дорожка бежала вдоль невысокой изгороди из кружевной проволоки. За ней начинался городской парк, малоухоженный, с диковатыми местами. Что-то мелькнуло — не в глазах — будто в затылке. Горячая волна неопознанного чувства.
В нем фрагмент запаха, и звук хрустящего песка, и глухая вспышка, и запоздалый ужас — все отодвинулось, сжалось, метнулось на дно ощущений, — последовал грубый захват шеи. «Стой тихо. Закричишь — убью». Он прерывисто дышал, голос был хриплый. В бок мне воткнулся предмет, не острый — округлый и твердый. Он рванул меня на боковую дорожку, и скоро мы были скрыты деревьями. Он тащил меня дальше. Резь в горле, ноги ватные и тяжелые, в груди холодное отвердение, будто внутренности превращаются в камень. Он что-то бессвязно выкрикивал, я не понимала, потом начал ритмично выкрикивать слова: страдания бессмертны, как и наши знания, воля и власть, поскольку совместимо все это с бренным прахом, таковы, что прах ему дивится, меня вы мертвым нарекли, я соглашаюсь, торжествуя.
Он подтащил меня к лавке, бросил на нее. Я напрягла все мышцы, думая, что он прыгнет на меня. Спина моя уперлась в спинку лавки, я сидела к нему лицом, он стоял передо мной и, размахивая руками, декламировал стихотворный бред. Глаза его блуждали, он трясся. Выкрикнул: Прошествуешь на Лестницу гигантов. После схватил меня за горло и стал душить. Мысль была, как большая надпись: СДЕЛАЙ ЧТО-НИБУДЬ. ИНАЧЕ СМЕРТЬ.
Я подтянула ногу к себе и ударила что есть силы ему в колено. Попала ниже. Руки его разжались. Я вырвалась и пустилась бежать. Скинула туфли и бежала так, что в ушах свистело. Оглянулась — никого. Я выскочила на дорогу. Ехал «Москвич». Я выкинула руку, он затормозил. Я села, мы поехали. «Куда?» — спросил парень. Он смотрел на меня человеческим взглядом, спокойно. От него шло тепло. Ему ничего от меня не было нужно. Он ждал. Я открыла рот, чтобы сказать куда, но вдруг меня скрючило, челюсть задергалась, из глаз хлынули слезы. «Что с вами?» — брови его вскинулись. «Т-а-м. — через рыдания я махнула рукой в парк, — напал». — «Кто?» — «Му-му-ж-чина». Он круто развернул машину, бросил ее назад. «Я работаю в милиции. Сейчас возьмем гада, показывай». Он решительно выскочил из машины, открыл дверь: «Пошли». Мы побежали в лес. От него исходила такая сила, что я была в ней, как в броне. «Вот он!» — закричала я. Мужчина, который нападал на меня, шел навстречу. От моего крика замер. «На землю! — громко крикнул ему парень. — Лицом вниз». Я думала, он будет сопротивляться, будет драка, но тот покорно плюхнулся на землю и закрыл голову руками. Мы доставили его в отделение. Пока мы шли, я поглядывала на парня и исполнялась чувства благодарности и лаже любви. Это была особая любовь — восхищение и гордость, что есть и такие люди. И что, в общем, все не так плохо и будет лучше, и все будет хорошо. И так это меня восстановило, что я не чувствовала никаких последствий этой истории, жила дальше и по-прежнему не боялась прилично одетых мужчин на остановках».

Нарушения системы самосохранения выражены на трех уровнях. 
В плоскости капиллярного узора (нарушения группы А), первостепенных линий (нарушения группы В), к которым относят линию Жизни, Сердца, Головы, и дополнительных признаков (нарушения группы С).
Линия Судьбы, объект нашего изучения, участвует в качестве маркера нарушений только своей нижней долей.
Если линия Судьбы не имеет ясно выраженного вертикального фрагмента в основании ладони, то это интерпретируется как снижение безопасности в детском и юношеском возрасте, до 24 лет.
Как раз этого вертикального фрагмента мы и не наблюдаем на руке.
Также имеются нарушения группы В — компенсированный разрыв с загибом линии Сердца (рис. 4, оранжевый), фрагментарное удвоение линии Головы (рис. 4, желтый).
Нарушения группы С — замкнутая фигура Cудьбы (рис. 4, красный, л. Cудьбы — синий).
Так как нарушения группы А отсутствуют — летальный исход не разрешен.

Дополнительная информация