Железная мелочь

 

Железная мелочь.

Во сне приснился странный металлический фрагмент. Он был очень твердый и с ребром. Почему твердый — не знаю. Фрагмент был частью чего-то большего. Даже огромного. Так что дух захватывало. Я некоторое время сидел на кровати, гадая, что это может быть. В голову ничего не приходило. Почему я об этом думаю? Обычно я и снов-то не видел. Если и видел, то они не вызывали такого интереса, как этот металлический кусок чего-то. Я почему-то желал разгадать, что это за форма и к чему она приделана?
Я ехал на работу в метро. На метро езжу нечасто. Теперь пришлось — вчера машину сдал в ремонт. Меняли рычаги, шаровые, почему-то не успели, сказали, завтра будет готово. Завтра — это сегодня. После работы поеду. В данный момент стою в вагоне. Держусь за поручень, качаюсь из стороны в сторону. В детстве метро нравилось, а потом не очень. Теснота. Но сегодня мне почему-то хорошо. Как в детстве. Люди кругом какие-то интересные. Я к ним присматриваюсь и не могу вычислить, чего же в них интересного. Люди как люди. Хмурые, неулыбчивые. Метро им не нравится, а может, не только метро. Но все-таки что-то особенное разлилось вокруг. Вскоре улавливаю, что дело не в людях. Во мне, внутри меня происходит что-то новое, необычное. И это связано с металлическим фрагментом из сна. Словно я что-то открыл. Нет, не открыл, но открою.
Выбегаю наверх, и надо мне перейти улицу через трамвайные пути. Подходит трамвай. Я на него смотрю и столбенею. Если бы кто сказал мне, что я в один момент на улице вроюсь в землю и замру, не поверил — но вот. Взгляд от корпуса трамвая метнулся вниз на колеса и — бац. Именно — бац. Я столбенею. В ту самую секунду давешний сон развернулся передо мною. Металлический фрагмент встал на место. А куда он встал
— было колесо. Трамвайное колесо. А это ребро, которое я видел, — выступающая часть обода колеса, которое ложится в канавку в рельсах. Мне приснилось огромное трамвайное колесо. И мне стало ясно почему огромное. Потому что я смотрел на это колесо с очень близкого расстояния. Ребро колеса было у моего подбородка, у шеи. Голова лежала по одну сторону рельса, а тело по другую. А на шею наезжало колесо. Оно подкатилось к шее, и глаз уперся в это выступающее ребро и обозревал его снизу вверх, и не мог охватить всего колеса и видел только фрагмент. Проснувшись, я и удержал этот фрагмент железа. Сон разворачивался от конца к началу. Будто была зима. Мать несла меня на руках. Я был, завернут в одеяло. Она бежала на трамвай, упала, я вылетел из рук, заскользил под трамвай. Это было так живо: я будто на мгновенье опять заснул. Тело сковало сном, я видел, как колесо накатывает на шею, я остолбенел, задрожал и покрылся испариной.
Я доплелся до скамейки на остановке и сидел минут пять. И тут электрический разряд прошел сквозь мозг, я понял то, что я видел во сне, сном не было.
После работы я забрал машину и поехал к матери за город. Мать обрадовалась, засуетилась, собирая на стол. «Ма, а скажи, ты роняла меня под трамвай»? Она выпрямилась, в ее глазах было удивление и страх: «Кто тебе сказал?» — «Никто, я вспомнил». -~ «Ты не можешь этого помнить». — «Почему?» — «Тебе было месяца три от роду». — «Расскажи». — «Не хочу». — «С чего это?»
— «Всю жизнь молчала. Отец и тот не знает». — «А чего скрывать?» — «Ты не понимаешь, мне подумать страшно об этом!» — «И все-таки, как это произошло?» Мать начала неохотно: «Зимой это было. Темно. Заторопилась на трамвай, на ледышку или на что наступила, рухнула, а ты и вывернись из рук — и прямо под трамвай. Он к остановке подходил, слава Богу, тормозил уже. Тут все закричали: «Ребенок под колесами!» Трамвай встал резко. Тебя вытащили. Что бы могло быть — подумать страшно. Лучше не думать, ни одной мыслью не касаться». Я сказал что-то ободряющее. С одной стороны, было облегчение: ну вот — узнал. Теперь все понятно. С другой -я был разочарован. Ждал, надеялся узнать что-то важное. Но важного не было.
Через неделю я возвращался из загорода. Вечерело. Шел со скоростью сто десять. Серая лента асфальта въезжала под автомобиль и будто исчезала под ним, будто не имела продолжения сзади, уходила в никуда. Вдруг справа, спереди, снизу почувствовалась вибрация. Периодический шум. Я подумал, что наехал на обочину. Взял влево, сбросил газ - шум усилился. Проколол
шины, осмотрел колесо. Все в порядке. Заглянул под днище, тяги и рычаги на месте. Поехал дальше, напрягаясь, ловя посторонние звуки. Они были. В чем дело? Только что из ремонта, и вот. Я обратил внимание, что если ускоряться, шум пропадает, но если сбросить газ, постукивание тут же проявляется. Но все время ускоряться нельзя. Еду, оно стучит, и я не знаю, что делать. Кругом лес. Авось ничего. Авось доеду. Скоро город. Ничего дотяну, Стук усиливается. Еду как по перекладинам. Вылезла цепочка мыслей: По перекладинам, как по шпалам. На шпалах —рельсы. По рельсам ходят трамваи. Колеса наезжают. Я решительно останавливаюсь. Подхожу к правому колесу, снимаю колпак. Болты, крепящие колесо, отвернуты. Заворачиваю болты, выезжаю на дорогу. Никакого стука. Отгоняю от себя мысли. Что могло бы быть? Что бывает, когда на скорости сто машина теряет колесо? Стараюсь думать о важном. Не могу решить, не знаю, произошло оно или не произошло».

Железная мелочь По словам Финогеева

По одному из традиционных взглядов поперечная линия в основании ладони обозначает рождение обладателя в материальный мир.
От этой линии начинается судьба человека.
На правой руке: над поперечной линией (рис. 3—4, зеленый) располагается заметная крестовидная фигура (красный).
Это один из знаков, выражающих нарушение системы самосохранения.
Снижение безопасности происходит вскоре после рождения.
Эта фигура находится на одной линии с другой крестообразной фигурой, образованной линией поездки и коротким пересечением (рис. 3—4, линия поездки—желтый, пересечение — красный, линия жизни — синий), что трактуется как опасность в поездке.
Возраст действия знака определяется по линии жизни в точке, из которой истекает линия поездки: в нашем примере — 37 лет.
 Поскольку два крестика расположены на одной линии (рис. 4, синий пунктир), есть «резонансность», воспоминание о первой опасности послужило предупреждением о более поздней.

Лампочка Аладдина

Лампочка Аладдина.

А теперь уничтожим время. Включаем память. Что ей стоит передвинуть стрелки на два десятилетия назад.
Мне двадцать. Живу с мамой, отцом, сестрой на Соколе. Работаю в одной очень сильной организации. Тогда было принято, что крупные организации имели свои ансамбли. У нас был такой художественный коллектив, и я там пела. Мы ездили по стране и выступали по филиалам этой организации. В ансамбле был один молодой человек. Плотный, высокий, играл и пел. Мы, так получалось, много времени проводили вместе, подозреваю, были увлечены друг другом. Была весна. Мы только что вернулись из поездки по Дальнему Востоку. Острова Кунашир, Шикотан. Места эти ну очень и очень. Понимаю я японцев. Много там чего. Горячие источники, например. В океане вода шесть градусов, а в них — шестьдесят. Погрузишься по грудь, блаженство, сидишь — не шелохнешься, двинешься — обжигает. Элегантное ощущение. И еще одна вещь любопытная. Лилии у них там растут сами по себе, как у нас ромашки в поле. Возвратились мы в Москву и пошли с этим молодым человеком гулять. Забрели на Сходненскую. Ноги принесли нас к берегу заливчика, что напротив Речного вокзала. Мы сели на пригорке в траву, смотрим, как отходят от пристани белые теплоходы. Плывут над водой и достигают нашего слуха звуки марша «Славянка». На душе легко, беззаботно, празднично. Молчим, наблюдаем, и нам хорошо. Небо голубое, вода синяя, корабли белые. Запах дымка, трав и еще один необыкновенно тонкий и нежный, в самое сердце — это сады яблоневые в цвету. Они по бокам. А сзади, на возвышении, строятся два дома, крест-накрест, из синих панелей. И что-то я возьми вдруг и скажи: «А хорошо было бы получить квартирку в этом доме. И смотрела бы я из окна на воду, пароходы да на сады яблоневые». «Да уж», — только и сказал молодой человек. Оба мы знали, что это невозможно.
Полгодика пробегает. Ножичком аккуратно, без повреждений отслаивает время картинку за картинкой от буханочки и каждую разворачивает, показывает со всех сторон, в стопочку складывает, утрамбовывает и новые, новые укладывает. Одно за другое цепляется, ни разрыва, ни промежутка, ни остановки. Многое множество всего. И вот в один день сверкнуло лезвие, и дают маме квартиру. Едем смотреть. Захожу в подъезд — никаких воспоминаний и мыслей. Поднимаемся на этаж. Находим нужную. Входим в комнаты. Подхожу к окну и вижу, и дух захватывает, как с кручи вниз, — вижу запив, и шпиль Речного вокзала, и то место, где я с молодым человеком сидела и фразу, оказавшуюся пророческой, произносила. Чудеса в решете. Годика три вынулось откуда-то, дано было и утекло неизвестно куда. Вышла я замуж. Правда, за другого молодого человека. Родилась дочь. И дает все еще сильная организация нам квартиру в Марьино. Поехала. Осмотрелась — замечательно. Лес кругом. Стволы стоят черные. Потом вгляделась, а у стволов ветвей нет. Ба, да это трубы! И посреди них факел горит. Нет, думаю, сюда я не поеду. Отказалась. На работе к этому очень нервно отнеслись. Но я сказала, что ребенок аллергичен и там не выживет. Это их успокоило. Через время дают другую квартиру. В Новопеределкино. Отправились с сестрой на разведку. Опять не нравится. Неустроенно, грязь кругом. Душа не лежит. Идем с ней, возвращаемся. Приходим в центр поселка. Там такой чистенький оазис. Дом очень красивый стоит, вокруг елочки. Сели мы на лавочку. Я вздохнула, говорю: «В этот дом я бы с удовольствием поехала. Жили бы тут, любовались елочками, и все было бы хорошо». Пришла на работу и отказалась от той квартиры, что мне предлагали. Они это очень сильно не поняли. Даже звонили родителям, чтобы повлияли на дочь. Родители тоже в этой организации работали. Такие тогда были приемы воспитания. Но родителей постигла педагогическая неудача. На работе заявили, что, мол, вообще ничего не получишь, если позволяешь себе такие манеры поведения. Проходят дни. Времечко на все руки мастер и знай себе отрезывает, и складывает, и утрамбовывает, да еще и в ступке мелет. Вновь призывают меня и вручают смотровой ордер. Еду по адресу. И, главное, ничего не дрогнет в душе, сердце ни одного удара не пропустит, все ровно. А как добралась до места — глядь — тот самый дом, про который я сестре говорила. Видимо, что-то такое все-таки есть. Какая-то машинка по исполнению желаний. А где она и как работает — Бог весть».

Лампочка Аладдина

Наличие заметного, глубокого начального отрезка главной вертикали в целом и преимущественно благоприятный показатель, обладающий иерархичной многозначностью.
Мы уже отмечали, что данный рисунок выражает и эффективную систему самосохранения, и хорошие стартовые условия (дом, заботливые родители, пр.), и благоприятную среду, и людей, помогающих обладателю в том или ином деле, и наличие цели, и предназначенность к некому виду деятельности, и неплохое здоровье, и психологическую стабильность.
В нашем примере вскрывается еще один оттенок — исполнение желаний. Если линия судьбы глубока, ярка, не имеет блоков (поперечных пересечений), то все желания обладателя будут исполнены.
Главное — по мысли Зощенко — их иметь.
В нашем случае это не совсем так.
Из-за присутствия блоков только часть желаний будет исполнена.
Обратим внимание на уточнение.
Из линии судьбы вытекает отрезок, впадающий в линию жизни (рис. 4, красный) — по индийской трактовке: судьба инициирует переезд.
Соединительная линия имеет некую определенную длину (12 мм), с этой длиной в категории времени коррелирует длительность действия знака, составляющая для нашего примера 10 лет.
Иначе говоря, это означает, что обладатель может переезжать с квартиры на квартиру несколько раз в течение 10 лет.

 

Зимний дождь

 

Зимний дождь

Владимир Финогеев

Зимний дождь По словам Финогеева 1«Бабушка, к чему енот снится?» Я сидела на кровати, потягиваясь. Бабушка сидела за столом и штопала. Бабушка сняла очки, пожевала губами. Потом надела очки, сказала: «Так ить к дождю, ясное дело». «Какое же к дождю-то, бабуля, — возразила я. — На дворе зима, какой дождь? Чего-то ты спутала». Бабушка пожала плечами: «Все теперь не так, как раньше. Все перепуталося. Ничего не разобрать. А ты чего так рано вскочила, спала бы да спала. Это мне не спится, стары косточки ломит». — «Не хочется, бабуля». Я собралась, позавтракала. И пошла на работу. На работу можно поехать, а можно пешком. Я шла пешком. На улице было темно, но народ сновал кругом с приличной скоростью. Утро. Горели желтые фонари. Снег вился вокруг света, как белая мошкара. Я пришла рано, первая, не торопясь разделась, повесила пальто в шкаф. В нашем отделе работало двенадцать человек — и все женщины, от двадцати двух, как мне, и до шестидесяти, как Марье Порфирьевне, ее имя первое время трудно было выговаривать. Она была самая знающая, умная и приятная женщина. Лицо у нее было покрыто тонкой сетью морщин, но черты его оставались еще привлекательными, видимо за счет души ее красивой. Остальные девчонки, как они себя называли, были попроще. Я привернула радио. Лилась какая-то грустная мелодия. Потихоньку все собрались, расселись по столам, разложили свои бумаги и зашелестели листами, постоянно при этом переговариваясь. Столы стояли по периметру большой комнаты, и места посредине было много. Начался рабочий день, к нам входили разные люди, они следовали дальше к начальнику, так как путь к нему лежал через нашу комнату. Около обеда заходит молодой парень. С наглой мордой. Это, видимо, оттого, что он такой черноволосый красавец, да еще высокого роста. Обвел всех дерзким взглядом, на мне задержался. Я взгляд не отвела, что мне. И тут он мне подмигнул и потом сказал громко: «Здорово, девушки». Не дожидаясь ответа, прошел в комнату перед кабинетом директора завода. «Кто это?» — спросила я. Отвечали несколько голосов: «Новенький рабочий». — «Две недели работает, а уже какую-то бучу затеял, вот его к директору и вызвали». — «Какую бучу?» — «Да, говорят, мастера послал куда подальше». Кстати, мастера-то следовало бы и послать. Жутко вредный старый хрыч этот мастер. «А ты откуда знаешь?» — раздался голос Глафиры Степановны. Никто ей не ответил. Я произнесла: «А что ж я этого парня ни разу не видела?» «Вот уж не знаю, — сказала Нина, моя подруга, сидевшая за соседним столом, — он пару раз заходил». Я пожала плечами: «Странно, я не видела». Парня долго не было. Потом он появляется. Все на него смотрят и ждут, в каком виде он выйдет от директора. Директор у нас строгий, все его боялись. Появляется этот парень, лицо веселое, бесшабашное. У меня внутри как холодком прошло. Он на меня глядит, подошел к моему столу и оперся на перильца: мой стол стоял за ограждением. И уставился на меня. Ну меня этим не возьмешь, я сама девка бойкая. Тут ему со стороны кричат: «Что, досталось тебе за мастера?» — «Какого мастера? Меня директор вызывал благодарность объявить за рацпредложение». «Как же, — закричали девки, — за рацпредложение! Конечно, сейчас». И захохотали. А ему хоть бы что, тоже ржет. По радио что-то говорили, и вдруг заиграла музыка. Он мне говорит: «Может, потанцуем?» Я говорю: «Ты чего, спятил, танцевать тут?» — «Так музыка. Раз музыка, надо танцевать». Я отвечаю: «А марш Мендельсона заиграет, ты чего — предложение будешь делать?» Девчонки прыснули со смеху. Он белозубо улыбается: «А заиграет, и сделаю». Я говорю: «Ненормальный». А ему все равно, такой наглый. И говорит: «Может, погуляем сегодня?» — «Вот еще. Еще не познакомились, а туда же». — «Так познакомимся: Михаил». И руку протягивает. Я говорю: «Не хочу я с тобой знакомиться. Вот еще. Иди давай, мне работать надо». Вмешалась Марья Порфирьевна: «Да-да, молодой человек, будьте любезны, не мешайте нам, пожалуйста». Михаил обернулся к Марье Порфирьевне, шутливо поклонился: «Пожалуйста». Крутанулся ко мне на пятке, наклонился над барьером, шепнул: «Буду ждать после работы». Я сделала вид, что не расслышала. Перебирала бумаги с сердитым видом. После окончания рабочего дня я оделась и решительно пошла к выходу: «Я тебе устрою свидание». После работы я вышла, его не было. Я вышла и оглянулась: его не было. Это поразило, я была убеждена, что он там. Я рассердилась еще больше, и одновременно было сожаление, в котором я не признавалась себе. Я шла к себе так, будто что-то случилось. Хотя ничего не случилось. Мне было грустно, тревожно, я была сердита, и мне было хорошо. Я не могла понять себя. Что это? Весь следующий день во мне шла борьба, я хотела, чтобы Миша зашел, и это меня бесило. Он не заходил, и это тоже выводило меня из себя. Прошла неделя, я была как больная. Думаю, появится, я ему такое устрою. Он появился неожиданно. Я шла домой, вдруг кто-то появляется рядом: «Привет, красавица!» Я аж вздрогнула. «Погуляем?» — сказал он. Что-то быстро вскипело во мне, но его тон, не развязный, не требовательный, но просящий, и еще что-то в моем сердце удержало, и губы произнесли другое: «Давай». И как только я сказала это простое слово, стало так хорошо, так спокойно, и я знала, что мы станем мужем и женой, хотя не знала, когда и как. Мы гуляли зиму. Мне на работе девки пели: «Ой погубит он тебя, погуляет и бросит». Я не слушала. Мы гуляли до весны, весной вечерами в парках целовались по часу. Но больше — ничего. Было другое время, до свадьбы это было запрещено. Отец мне говорил: «Если в подоле принесешь…» И смотрел так, что я чуть не в обморок падала. Мише говорила, только после брака. Он про брак ничего не говорил. Однажды, только лето началось, он заходит к нам в отдел. В глазах огоньки горят. Я насторожилась. Он что-то говорит всем, шутит, а я не слышу. Он несколько раз смотрит на часы. Потом подходит к радио и приворачивает. Вдруг голос говорит: «По заявке Михаила Иванова для его любимой девушки передаем марш Мендельсона». Под звуки торжественной музыки дверь отворяется. Два парня вносят букет цветов, и Миша объявляет: «Прошу всех в свидетели, я предлагаю этой девушке руку и сердце» — и встает на колено. Все захлопали, кто постарше прослезился... И мы подали заявку в загс, и нас через три месяца зарегистрировали. Но свадьбу решили сыграть после того, как он отслужит в армии, потому что ему пришла повестка. Два года я его ждала. Он вернулся, сыграли свадьбу и стали жить. Вот что такое дождь зимой — любовь!»

Зимний дождь По словам Финогеева 2

Глубокая линия влияния (рис. 4, желтый) свидетельствует о сильном чувстве. Прежде чем влиться в линию судьбы (рис. 4, синий), она рвется. Это перерыв в отношениях из-за службы в армии. Короткая линия, которая пересекает линию влияния, — это смерть отца Михаила. Отец завещал ему дом с участком в городской черте (рис. 4, оранжевое треугольное образование на линии), куда после возвращения Михаила переехала новая семья. Героиня умолчала об этих фактах, но рука немного дополнила ее рассказ.

Избыток металла

 

Избыток металла.

«Она была невысокого роста. Голубые глаза, пшеничные волосы, красивые руки и обворожительный изгиб шерстяной кофточки. Я погрузился в гипнотическое состояние, из которого меня вывел толчок товарища в бок. Он прошипел: «Не глазей. Она замужем». Мне было семнадцать. Первый курс, первая лекция. «Ты откуда знаешь?» — «Знаю». «Ты с ней знаком?» «Нет». — «Тебе кто сказал про нее?» — «Нет». — «Тогда как ты узнал?» Товарищ посмотрел с издевкой: «Ты на руку посмотри, на правую». — «И что?» — «Там кольцо, «что». «А-а», — протянул я. «Вот тебе и «а», — отрезал товарищ. Я открыл было рот. «Не мешай», — произнес он и устремил взгляд на доску. Я тоже стал слушать. Иначе зачем я здесь? Я заставил себя внимать преподавателю, но голова моя нет-нет да и повернется в сторону девушки, а взгляд побежит, побежит и отыщет. Некоторое время я любовался нежным очертанием ее щеки и уха. Но после слов товарища исчезла безоблачность и то, что смутно ощущалось как перспектива. С каждым взглядом я чувствовал, будто ворую. И все-таки не мог удержаться и воровал. Наконец ей что-то передалось, она обернулась. Она не знала еще зачем, и глаза искали в пространстве причину своего поиска. Сердце мое забилось, я не успел прикрыть веки, ее взгляд пошел в оба мои зрачка и прошил насквозь. И улетел дальше. И еще дальше. Жар залил мне щеки. Я понял, что меня не заметили. Взгляду не на чем было остановиться, как будто был повод, но не было объекта. Она отвернулась. Оказалось, мы учимся в одной группе и ее зовут Ольга. Ей было двадцать три. Я не верил кольцу. Отказывался верить. Но она действительно была замужем. Я научился с ней говорить. Не сразу. Она говорила со всяким, ей это давалось легко. И со мной. Слова ее летали, как голуби. А голос был, как ртуть. Серебристая опасная нежность. Я не мог открыть рта. Мысли как блоки египетские — не проходили сквозь горло. Я не мог смотреть через глаза, боялся, вылетят кровавые клочья души. В груди бился океан. Я удерживал его. Я не хотел воровать. Надо крепиться, — говорил я себе и крепился. Прищуром мастерил ширмы — гасил радужку; возводил баррикады из лицевых мышц — внешнее безразличие. Улыбка не должна ничего значить, — говорил я, — просто улыбка. В институте песчинками, частичками, долями выстраивались внешние отношения — капроновый газ, который скрывал истинную жизнь. Я держался, лишь иногда я быстро входил в пространство, из которого она только что вышла, и вдыхал его аромат. Именно то, что она невысокого роста и волосы светлые. Маленькая, хрупкая и большая грудь, нет, об этом нельзя. И я учился ходить перед ней, говорить, будто мои слова ничего не значили, а во взглядах не было боли, но лишь узкая полоска света. Та, которая отражается от глаз, просто дневной свет, а не свет сердца, и у меня получалось. Минута за минутой, день за днем, месяц за другим — третий курс. Я стал замечать — она не улыбалась, как раньше, в углу рта обнаружилась жесткая складка, а глаза сделались темно-синими. «Что с тобой?» — спросил я. «Развод», — сказала она. Волна в груди чуть не разнесла сердце. «Сочувствую», — сказал я. «Не стоит того», — сказала она. Глаза ее голубели. Она смотрела так прямо, что увернуться нельзя, Я кашлянул: «Может, прогуляемся в парке, после занятий?» Я думал — это только слова. «Да», — сказала она. После занятий мы шли по аллее. Был апрель, снег сошел, светило солнце. Мы шли. Идти было некуда. Бесцельность движения скоро начала беспокоить я жил в общежитии и, кроме стипендии, не имел доходов. Оля остановилась около красивого дома. «Зайдем», - сказала она. Я удивленно оглянулся. «В подъезд?» - спросил я. «Ну, сначала в подъезд», - она улыбалась. Я терялся в догадках. Мы вошли. Полумрак окутал лица. Я трепетал. Океан взорвался. Я впился в ее губы. «Я люблю тебя», — шептал я. Она побежала наверх, я мчатся за ней. Стук ее каблучков сжигал сердце. Она подбежала к двери и достала ключи. Я остановился. Она обернулась, засмеялась: «Я здесь живу». «Ты живешь здесь?» — переспросил я, пораженный, оглядывая роскошную лестничную площадку. «А ты не знал?» — «Нет». — «Тем лучше». Мы вошли. Квартира была огромной. Она предвосхитила вопрос. «Мой отец — директор главного завода в нашем городе». — «Того самого?» — «Того». Кровь стучала везде. Я обнял ее. «Задушишь», — она осторожно высвободилась. Взяла за руку, двигались стены коридора, дверь в комнату открылась сама собой. Комната была узкая, а потолки высокие. «Я давно люблю тебя», — говорил я. Губы ее были мягкие и горячие. «Я знаю, — шептала она, — знаю». Грудь была ослепительно белой, а бедра матовые и тугие. Она представила меня родителям. Они не выразили восторга. Обед прошел в молчании. Мы вышли на улицу. «Мы будем жить у нас», — сказала Ольга. «Нет, — сказал я. — Мы будем жить у нас». «У нас»? — она смотрела снизу вверх. — Ведь ты живешь в общежитии. Где у нас?» «Я нашел место». Она оживилась: «Правда?» Вместо ответа я повел се за собой. Мы пришли к четырехэтажной коробке из серого кирпича. «Но это же общежитие?» — Ольга остановилась. «Это другое общежитие. У нас будет своя комната». — «Как ты это сделал?» — «Я предложил им услуги дворника. Я и тебе нашел работу». — «И?» — «Ты будешь главной уборщицей общежития». Она расхохоталась: «Вот удивил! Пожалуй, я соглашусь». Мы прожили лето и осень, но потом наступила зима. Было холодно, и от одеял несло затхлостью. Однажды она не пришла. Я позвонил ей домой. «Приходи, — сказал она, — будем жить здесь. Папа не против». «Возвращайся, — сказал я, — у нас все будет. Не сейчас. Но будет». «Мы будем жить у нас», — ее голос обнаружил металл. И это была не ртуть. Я молчал. Она положила трубку. Я вышел из телефонной будки. Выпал снег. Если бы я упал, меня бы поволокло к ее дому. Но я стоял. Я сжал зубы, сжал сердце и остался стоять. Она не пришла в институт. Я позвонил. «Ты решил? Ты придешь?» — «Я решил, что придешь ты». — «Я не приду». Теперь я повесил трубку. Она взяла академический. Больше я ее не видел. Через полгода она вышла замуж. Я думал, умру Душа разлилась по телу, и болела каждая его клетка. Помогли грязные полы общежития, которые надо было мыть. И лед на тротуарах — я бился с ним насмерть. Этой борьбой выходила лава из сердца. И амбиции — я хотел доказать, что я вырвусь. И Высоцкий. Он пел держись, браток, и я держался».

Избыток металла По словам Финогеева

Вот явный показатель болезненного разрыва отношений: на правой руке линия влияния входит в первое поле (зону Венеры) (рис. 4, желтый), затем соединяется с глубокой энергичной линией (рис. 4. красный), которая покидает зону Венеры.
Эта короткая пересекающая является фрагментом линии здоровья.
Ей, однако, вменены многие смыслы — от болезней, предпринимательских способностей, стремления к обогащению до духовной эволюции.
Соединяясь с линией влияния, она в нашем случае характеризует жесткий, неуступчивый характер партнера, который ранит всех, кто имел неосторожность не подчиниться.
 Пересечение (красный) указывает на душевную травму, которая проявиться и на соматическом уровне, т.е. вызовет и телесные страдания.

Ценность неповторимости

Ценность неповторимости


Ценность неповторимости 12.12.02
Костер еще горел. Встал Виктор Кондратьевич. кармана выскользнул черный квадрат. «Ой, — я наклонилась, подняла, — это ваше, из кармана выпало. Что это?» Я протянула ему кожаный футляр. Виктор Кондратьевич сдвинул брови, сделал серьезное лицо. Но в глазах — огоньки. «Т-е, никому ни слова», — сказал он, осторожно оглядываясь. Это было смешно, потому что все были рядом и с любопытством смотрели на нас. Виктор Кондратьевич понизил голос: «Это карманная машина времени». В груди у меня сделалось сладко, но я ощущала подвох. «Как это?» — спросила я. Сама во все глаза глядела, как его руки достают что-то из футляра. Показались две матерчатые корочки, охватывающие стопку листов. «У-у, — разочарованно протянула я, — это же обыкновенная записная книжка». Взрослые рассмеялись. «А вот и нет, — возвысил голос Виктор Кондратьевич, — обыкновенная, когда в ней пусто. А как напишешь в ней чего-нибудь, сразу делается необыкновенная. Откроешь ее где-нибудь и сразу переместишься в прошлое. Вот, пожалуйста». Он раскрыл книжку и прочитал: «23 марта. Заседание научного совета». Он сделал паузу, обратился ко мне: «Сегодня, какое число?» «Девятое мая», — говорю. «А я раз — и мгновенно перенесся в 23 марта. Тут же в глазах зал, где мы сидим. Выступающие, и все что там было. Так-то вот». Я вздохнула: «Я думала: настоящая — сел туда и поехал в прошлое». Он потрепал меня по щеке: «К сожалению, с точки зрения науки настоящая машина времени невозможна».
Мама задумчиво сказала: «А я, если бы и была машина времени, никуда бы не отправилась. Во всяком случае, в прошлое — точно». «Почему?» — спросила я.
Мама вздохнула: «Был у меня такой случай в жизни... — она помолчала. — И я думаю сейчас, что исход его был связан с одной сказанной мною фразой. Скажи я по-другому, неизвестно, что бы со мной стало. Вот так прилетишь на машине времени в прошлое, станешь там собой, которой была, и чего-нибудь не так сделаешь — и все будет по-другому. Не сидели бы мы возле костра этого. Не вышла бы я замуж за папу. Не родились бы наши дочери. Вдруг тебя бы не было? А?» Мама обняла меня. Все крепко призадумались. Я тоже: как это меня бы не было? Я спросила: «Ма, а что это за случай, и какая фраза тебя спасла?»
«Сейчас думаю, странно и смешно, что я могла так сказать, — начала мама, — В 45-м, после войны, я стала работать в комиссии по разделу флота Германии. Чуть не полтора года прожила за границей. Объездила пол-Европы. И в Германии была, и от Англии до Норвегии проехала. Везде к нам, русским, хорошо относились. Просто обожали. Был какой-то необыкновенный подъем. Все чувствовали, что начинается новое время. Новая эпоха. Возглавлял комиссию зам. наркома морского флота. Замечательный был человек, образованный, умный, деликатный, но где надо и нажать умел. После того как мы выполнили нашу миссию, вернулись в Москву. И как тогда бывало, вместо награды этого нашего руководителя взяли под стражу. Меня несколько раз вызывали на допросы. Измором брали: с утра до вечера задают одни и те же вопросы: «Куда он ездил? С кем встречался ? Были ли у него друзья среди иностранцев? Говорил ли он с ними один на один ? Получал ли от них вещи, деньги, письма?» А надо сказать, этот мой руководитель был человек дальновидный: один никуда не ездил, никаких встреч наедине. Всегда вызывал переводчика, меня то бишь. Я составляла запись беседы. Он подписывал. Все на виду. Ничего предосудительного не делал. А следователь знай свое гнет: «Какие разговоры вел? Отсутствовал ли по ночам?» Или вдруг огорошит: «А вы знаете, что он работал на английскую разведку?» Потом совал бумагу, ручку: «Пишите все, что знаете». Пишу. Он бумагу в стол. Потом опять вопросы. Потом опять пишу. Наконец я вспылила: «Сколько можно одно и то же спрашивать?» Он рассердился: «Вы об этом пожалеете». Выбежал из комнаты. Долго его не было. Потом заходит и говорит: «Вас хочет видеть министр». А министром тогда был Абакумов. Мне сделалось страшно. Повели меня по коридорам. У меня ноги подкашиваются. Входим. Огромный кабинет. Стол из орехового дерева с зеленым сукном. Портрет Сталина на стене. Откуда-то выходит высокий, широкоплечий интересный мужчина. Одет в штатское. В хороший, дорогой коричневый костюм. Сесть не предложил. Сам тоже стоял или ходил. Потом оперся задом о стол, полусел. Принялся задавать те же вопросы, что и следователь. Но как-то более умно, что ли. Я отвечаю пращу: не видела, не знаю, ничего такого не было. Видимо, я говорила не то, что ему было надо. Он стал злиться. Сжал скулы, вдруг прикрикнул: «Да вы знаете, где находитесь и с кем говорите?! Я сейчас нажму кнопку, вас отведут в подвал, посадят в камеру, и никогда вы оттуда не выйдете. Сгниете заживо!» Меня ужас охватил. В голове заметались мысли. Одна другую теснит. Не знаю, что делать. Как себя вести. Что говорить. И вдруг с кончика языка фраза слетает — не знаю откуда она взялась, как туда попала — не объяснить. Помимо меня в одну секунду вылетели слова. Мама умолкла. Все зашевелились. Я подергала маму за рукав, заторопила: «Ну, что же ты сказала?» «Да глупую, невозможную вещь. Я выпалила так же громко, как и он: «Но так нечестно!» Вот что я прокричала. Нечестно! И все, и ничего больше. Абакумов, помню, рот приоткрыл. Оторопел. Потом что-то у него пронеслось по лицу. Он поманил следователя и сказал: «Освободите ее». Меня вывели наружу и больше не вызывали».

Ценность неповторимости Цикл статей Вл. Финогеева

Мы изучаем корреляты судьбы родителей на руках ребенка до его рождения. В рамках метода фиксированных позиций линия матери следует после линии отца, если идти от радиального края к ульнарному, т. е. двигаться от стороны большого пальца к ребру ладони (рис. 3—4, линия матери — синий, линия отца — зеленый). На линии матери есть прямоугольное образование (рис. 4 — красный) — знак участия в судебных процессах и разбирательствах.
Владимир ФИНОГЕЕВ

Дополнительная информация